— Я, конечно, пойду, но надо, чтобы было человека два-три.

— Позовите ваших мальчиков.

Он покачал головой.

— Только не их. А вы? Не смогли бы вы сходить позвать кого-нибудь, пока я буду собираться?

Она вернулась с Фолонье и Метрайе; таким образом их стало четверо. От Рэва дома Анзевуи не было видно. Нужно было дойти до поворота, чтобы его увидеть; но сегодня они его не увидели. Свет, указывавший на его местонахождение, походил на выцветший флажок обходчика, который тот то поднимает, то опускает, сейчас он был свернут и опущен. Снег и тот потерял свою окраску, и только внизу тьмы расплылось тусклое световое пятно, которое обычно сопутствует театральному занавесу, когда его отодвигают. На дворе та самая, последняя ночь, они идут, их четверо, и вот наконец они у двери Анзевуи, входят в дом; до сих пор они были в ночи, но теперь они оказались в еще более полной ночи.

— Черт возьми! — сказал Метрайе, — куда-то дел спички.

— У меня есть, — сказал Фолонье.

Они стояли в дверях. Фолонье чиркнул спичкой и протянул руку вперед. Но слабое голубое пламя не осветило комнаты, и последующее более сильное тоже ничему не помогло.

— Ах ты, господи, — сказала Бригитта, — надо бы принести свечу. Она должна стоять на камине, — он пользовался только ею одной.

— Иду, — откликнулся Фолонье.

Он снова чиркнул спичкой, подождал.

Наполняющая комнату тишина была чем-то вещественным, что мешало продвигаться вперед. Бригитта в конце концов присоединилась к Фолонье. Спичка погасла; они наткнулись на стол, потом увидели его, Бригитта сказала! «Это здесь». Она держала Фолонье за полу куртки: зажгли свечу, она осветила их обоих.

— А что я вам говорила?

Подняв свечу, Фолонье обернулся к товарищам, которые стояли в дверях, а теперь подошли; Бригитта, крепко сжав руки, повернулась к креслу, которое обрисовалось в темноте.

Она трижды осенила себя крестным знамением.

В кресле лежал папаша Анзевуи, он был мертв, а казалось, будто спит, — так гаснет лампа, когда в ней кончается масло; не бьет больше фонтан, когда иссякает питавший его источник, замолкает колокол, когда его перестают приводить в движение. Ладони у него были повернуты вверх, книга выскользнула из рук и упала с колен, голова склонилась набок, лица не было видно, только волосы и борода выделялись белым пятном, похожим на белое плато на вершине гор, где зима длится круглый год.

— Ну так что?

Это произнес Фолонье. Он не мог долго молчать.

— Ну так что? Он же был старый, он свое отжил, чего ж вы хотите? И никому не был в тягость. Нужно обрядить его, пока он еще теплый. — Так говорил Фолонье.