Он поставил свечу на стол.

— И не только он, но и мы, мы тоже, — говорила Бригитта. — О, потише, потише! — говорила она, видя, как Фолонье и Метрайе берутся за тело, чтоб отнести его на кровать; а папаша Рэва и не подумал сдвинуться с места, но все заметили, что у него дрожит челюсть. — Потише, пожалуйста, куда вы его несете?

— Кровать-то тут имеется? — спросил Фолонье.

— Да она не застлана, — говорила старуха, — последнее время он и не ложился в постель, ему было трудно дышать. Погодите, я приведу ее в порядок.

Она принялась за дело, приговаривая: «Посветите-ка»; в углу комнаты, куда направилась Бригитта, и впрямь стояла старая еловая кровать, представлявшая собой каркас с матрацем и одеялами. Подушка была без наволочки, матрац — без простыни. Но она старательно пригладила рукой соломенный тюфяк и положила в надлежащее место подушку; а они тогда уж перенесли на кровать Анзевуи, они — это Сиприен и Фолонье.

— Он весит не больше, чем Арлета, — сказал Фолонье, — и хлопот с ним меньше; а вообще-то один другого стоит...

Они поместили Анзевуи на матрац; Бригитта сложила ему на груди руки, рот ему закрыли, повязав вокруг головы платок, затем старуха сказала: «Пойду схожу за святой водой и четками», на что тут же откликнулся Рэва: «Яс вами!»

И был таков.

Бригитта вернулась и стала хлопотать около покойника, чтобы устроить все так, как того требует обычай, пока усопший не покинет нас навсегда: она зажгла свет, край стола застелила чистой скатертью, сама пристроилась возле кровати.

Она качала головой:

— Он предупреждал меня, говорил: «Я уйду одновременно с ним».

— Ба!

— Так что он все видел, он не ошибся.

— Нет, ошибся, — возразил Фолонье. — Он себя принял за солнце.

— Тише, что такое вы говорите! — воскликнула Бригитта.

Тут со стула поднялся Метрайе.

— Ты, никак, нас покидаешь? — спросил Фолонье.

— Да, мне надо уйти; я вам кое-кого пришлю.

— Я еще немного побуду здесь.

— Я останусь сколько будет нужно, — сказала Бригитта. — Только, Сиприен, — сказала она, — поглядите, горит ли все еще моя лампа.

В эту ночь она проснулась в пять утра, потому что, хотя небо и покрыто тучами в эту пору, в апреле рано начинает светать. Она пошевелила одной ногой, пошевелила другой. И не переставала шевелить до тех пор, пока Огюстен наконец не сказал: «Что там у тебя?» — но сам продолжал спать. «Не знаю, жажда одолела, пойду на кухню выпью воды». И соскользнула с кровати. Лампы она не зажгла. Шаги у нее легкие, осторожные. Она вышла из дому. Ее окружали снег и ночь, но дорога была не долга, так что вскоре она увидела огонек в окнах комнаты Жанны Эмери. И когда она оказалась под окнами Жанны, ей осталось только произнести: «Жанна, это я».