Мы вышли в прихожую, Валуев приоткрыл дверь, выглянул на лестничную площадку. Там было темно, хоть глаз выколи — последняя лампочка над лестничным пролётом перегорела, похоже, сразу после визита ненормального пшека. Из мрака привычно пахнуло кошачьей мочой и кислой капустой. Новых запахов, вроде свежего табачного дыма, к счастью, не чувствовалось.

— Чисто, — шепнул Валуев и шагнул к двери квартиры Ядвиги.

Постучал — три коротких удара костяшками пальцев. В ответ — тишина. Ещё раз — погромче. За дверью даже половицы не скрипнули.

— Может, спит? — предположил я шёпотом.

— Время–то — детское — еще даже десяти нет, — Валуев прижался ухом к дверному полотну. Слушал секунд десять, потом отстранился. — Ни звука.

— Подождем, когда вернется? — неуверенно предложил я.

— Нет! Зайдем и осмотримся! — решительно сказал Валуев и полез во внутренний карман мундира.

Он извлёк маленький замшевый портмоне, виденный мной в Смоленске, развязал тесёмки, достал пару отмычек. Присел на корточки, сунул в замочную скважину сначала одну — тонкую, с крючком на конце, потом вторую — плоскую, с насечкой. Повозился с минуту, чуть слышно поскрипывая металлом. Я стоял на стрёме — смотрел в обе стороны лестничного марша, держа руку в кармане на «Браунинге».

— Есть, — с удовлетворением прошептал Валуев.

Замок щёлкнул. Петр медленно нажал на ручку, приоткрыл дверь на ширину ладони. Из щели пахнуло тёплым, спертым воздухом — смесью духов, жареного лука и ещё чего–то сладковатого, похожего на ваниль.

— Стой здесь, страхуй! — чуть слышно скомандовал Петя и скользнул в прихожую прямо, как мне показалось, через эту узкую щель. — Всё чисто, никого нет! — выдохнул он буквально через пару секунд, распахнув дверь пошире. — Гостей тут явно не ждут!

Я тщательно запер вход в нашу квартиру и пошел вслед за товарищем «в гости». У Ядвиги горел свет — видимо, она убежала из дома второпях. Ее квартира была точной зеркальной копией нашей — та же планировка, те же высокие потолки с лепниной, те же филёнчатые двери. Но обставлена по–другому: мягче, женственнее. На окнах — занавески из плотного бордового бархата, на полу — плюшевый ковёр с геометрическим узором (выцветший, но ещё вполне целый). В углу прихожей стоял дубовый комод с фарфоровой вазой, в вазе — засохшие цветы, похожие на астры. На стене висело зеркало в резной раме, с мутноватым пятном посередине — старое, дореволюционное, похоже, что антикварное.

— Обыскиваем, — шепнул Валуев. — Только старайся всё класть на место.

Мы разошлись по комнатам. Я прошёл в гостиную — там стоял круглый стол, покрытый вышитой скатертью, два венских стула с витыми ножками (аналогичные стояли и у нас в квартире, видимо, из одного «гарнитура»), этажерка с книгами (в основном немецкие романы) и фарфоровыми безделушками: собачками, танцовщицами, смеющимися детьми. На стенах — репродукции картин голландских мастеров. Всё вокруг — чистое, аккуратное, без единой пылинки.