Глава 7
Я вышел из здания бывшего Института народного хозяйства, и первое, что я почувствовал — не облегчение, а, наоборот, какую–то странную, липкую тревогу, которая разрасталась где–то в груди, словно тёмное пятно на сырой стене. И я никак не мог понять, что именно меня гнетёт, потому что формально всё было хорошо — меня отпустили, не предъявили обвинений, даже пожали на прощание руку. Однако у меня осталось ощущение, что Корф не просто закончил разговор, а поставил на мне какую–то «черную метку», которую я её не вижу, но она горит ярким пламенем.
Я остановился на верхней ступеньке широкой каменной лестницы, ведущей к парадному входу, и задержал взгляд на заснеженном проспекте, на серых фасадах домов, тонущих в бледной дымке февральского дня, на редких прохожих, которые, кутаясь в воротники, торопливо шагали по тротуару, словно стараясь не задерживаться на открытом пространстве ни на секунду.
Воздух был сухим, колючим, с лёгким запахом древесного дыма, долетавшего откуда–то с окраин, и я машинально втянул его полной грудью, чувствуя, как морозец приятно обжигает ноздри и оседает инеем на ресницах. Лёгкий ветер, почти незаметный, но упорный, гнал по утрамбованному снегу мелкую ледяную крупу, и она со стеклянным звоном ударялась о стволы чахлых деревьев, высаженных вдоль тротуара, отскакивала от них и рассыпалась по насту, словно кто–то невидимый сыпал пригоршни битого стекла на мостовую.
Я медленно спустился по ступеням, не торопясь, чувствуя, как тяжесть разговора, который длился полтора часа, но казался бесконечным, постепенно отпускает плечи. Только где–то в затылке пульсировала мысль, которую Корф вколол мне, как тонкую иглу, и теперь она сидела там, в подкорке, и не давала покоя. «Вы почти никогда не ждёте приказов», — сказал он, и эти слова, обронённые почти небрежно, в середине разговора, вдруг обрели значение, которое я не мог сбросить со счета. Потому что они были правдой, и не просто правдой, а той самой, которую не замечаешь в себе, пока её не покажут со стороны. Словно у тебя на спине висит табличка с надписью, которую все видят, а ты нет. Но теперь и я видел её, — она горела ярко, слишком ярко. Я не мог притвориться, что ничего не случилось.
Корф не знал, кто я на самом деле, в этом я был уверен, но он уже начал собирать меня по кусочкам, как мозаику, и каждый новый вопрос, который он задавал, был не попыткой поймать на лжи о номере полка или названии госпиталя, а попыткой понять, что находится внутри человека, который носит мундир Вернера Шварца. И если он продолжит в том же духе, если у него будет время и возможность, он рано или поздно сложит из этих кусочков такую картину, которая не будет иметь никакого отношения к немецкому лейтенанту из Саксонии. А будет похожа на нечто совсем другое — на человека, который не вписывается ни в какие шаблоны, потому что знает слишком много, думает слишком свободно и легко принимает решения, которые обычному офицеру Вермахта и в голову не пришли бы.