Когда я открыл глаза, было уже утро. Мы лежали в обнимочку на диване. Помятые, перекрученные, со сбившимися волосами. Настя не спала, но не шевелилась, боялась меня разбудить. Поймав мой взгляд, расплылась в улыбке.
— Вы на больничном, а я во вторую сегодня.
Она была такой тёплой, милой и домашней, что я тоже разулыбался. Она, не долго думая, закинула на меня ногу и обняв одной рукой, прижалась, поймала мои губы и поцеловала. Вот же, огонь девка.
— Настя, — прошептал я, чуть отстраняясь. — Послушай…
Я замолчал, собираясь с мыслями и не зная, как сказать, что… блин… не планирую заводить с ней роман. При всей соблазнительной доступности её горячей любви, мне не хотелось просто пользоваться ей и…
— Александр Петрович, — тоже шёпотом ответила она. — Не говорите. Я ведь всё понимаю, я навязываться не буду. И требовать ничего от вас не собираюсь. И под ногами путаться не хочу. Я же девушка простая, деревенская, у меня и образования-то нет. А вы вон какой человек.
Она помолчала, ласково улыбаясь.
— Но вы на меня всегда можете рассчитывать. Я даже если и замуж выйду, для вас у меня всегда полчасика найдётся.
Она кивнула и зарумянилась.
— А ты что, замуж собираешься?
— А что? — пожала она плечами. — Не век же в девках сидеть. Но я про другое, понимаете? Я если могу вам приятно сделать, мне ведь это за счастье будет. Потому что мне и самой приятно. Вы же неземной какой-то. У вас любовь сладкая, но добрая, такая, что ещё хочется…
Она отвернулась и прикрыла глаза рукой, которой только что меня обнимала.
— Я глупости несу, — засмеялась она. — Чушь какую-то несусветную. Будто бегаю за вами только из-за… сладкого да стыдного. Нет, это ж тоже правда, но не вся ведь. В общем… чего говорить-то, не особо я умею это. Не слушайте вы меня, а лучше…
Она снова положила руку мне на затылок и прижалась, соединяя свои губы с моими. На этот раз надолго. Ну и… не ответить было невозможно… А потом мы сидели в пенной ванне, а после валялись в постели, раз за разом делая сладкие и стыдные, по словам Насти, вещи.
А позже она пошла на смену. Вернее, сначала в общагу, чтобы переодеться, а уже после этого — на фабрику. Ушла, оставив послевкусие дикого мёда и молока, на которых оказалось замешано что-то первобытное, необузданное и непростое. Коктейль, бьющий в голову и разрывающий внутренности.
Проводив Настю, я позвонил Ирине.
— Наконец-то, — сердито бросила она. — Объявился. Небось, алиби своё отрабатывал, а?
Вот же ищейка! Не в бровь, а в глаз.
— А оно мне ещё нужно? Алиби, в смысле.
— Нет. Больше не нужно, так что можешь выйти из рабства, разорвать путы, и отдохнуть. Скоро всесоюзный субботник, силы тебе понадобятся. Пал Палыч умыл Зубатого так, что тот пока сидит в берлоге и зализывает раны. Ну, а ты особо не расслабляйся. Тобой теперь займусь я.