Мне намного удобнее манипулировать предметами с помощью моего цепкого языка, а не слабых рудиментарных рук, поэтому я закинул язык на дверную ручку, несколько раз обернул его вокруг и повернул ее, надавив при этом плечом на деревянную часть двери, — выше было матовое стекло, на котором черными изогнутыми буквами было написано: «Мартин Крофтс, частный детектив». В ближайшее время я добьюсь, чтобы он добавил там и мое имя.

— Мартин? — позвал я его, прикрыв за собой дверь. Ответа не последовало.

Решив не прослушивать сообщение на автоответчике, я вынул кассету, поставил ее на магнитофон и понес его в святая святых.

Мартин, конечно же, тряпкой висел на своем рабочем кресле, как будто все кости его тела расплавились. Сейчас с моего лучшего друга человеческой расы мог бы писать портрет Сальвадор Дали.

Я поставил магнитофон на подоконник, на расстоянии менее фута от уха Мартина, поднял регулятор громкости до упора и нажал на кнопку воспроизведения.

— Алло, говорит…

Мартин попытался левитировать. Ему это не удалось.

Как только кресло освободилось от его веса, пружины возврата подняли спинку в вертикальное положение. Мартин, падая обратно, столкнулся с поднимающейся спинкой. Никому из них не удалось одержать победу. Самолеты при падении не производят такого грохота, как Мартин, рухнувший с кресла.

Лежа на полу, он устремил на меня гневный взор.

— Виктор, молись о спасении души. Ты только что на несколько столетий сократил возможную продолжительность своей жизни.

— Если бы ты ответил на звонок, на автоответчике не оставили бы этого сообщения.

— Кто-то звонил? — спросил Мартин в неподдельном замешательстве. — Я, должно быть, задремал.

Как же мастерски он смягчает выражения. Я даже не нашелся что бы такое съязвить в ответ, а следовало бы.

— Тебе оставили сообщение. — Больше я ничего не смог сказать.

Мартин еще не вполне очухался.

— Что же ты не взял трубку, Виктор? Набравшись терпения, я ответил так, как будто разговаривал с малышом:

— Ты же попросил меня вынести мусор, помнишь?

К несчастью, мои привычки хорошо известны. В глазах Мартина показался недобрый блеск.

— И ты, конечно, не останавливался перекусить, да?

— Я? — спросил я с видом оскорбленной невинности. Он с трудом выбрался из-под сломанного кресла.

— Жалко, что ты не признаешь нормальной еды. Тогда бы этой проблемы у нас не было.

Мартину трудно признать тот факт, что продукты, которые он с отвращением выбросил бы в мусорное ведро, по моим понятиям, только-только дошли до готовности. И ни одно лакомство моей родины не сравнится с промокшим под дождем гамбургером, приготовленным две недели тому назад.