Кофе взбодрило меня, так что в школу я добрался в хорошей форме. Но стоило мне войти внутрь, и направиться к лестнице, как ко мне подскочила второй завуч, Таисия Геннадьевна, которую я уже, кажется, начал бояться.

— Олег Николаевич, — зашептала она горячо. — Вас всё ждут. Идёмте.

— Ждут? Где? — ёкнуло сердце, перехватило дыхание, хотя по тону завуча я не ощутил опасности.

— В актовом зале. Идёмте. Да, пожалуйста, оденьте галстук.

— Таисия Геннадьевна, я галстук не ношу, потому что у меня болит рана на шее. Понимаете?

— Да-да, понимаю, — совершенно бездумно повторила она, явно не слушая то, что я сказал. — Подождите секундочку здесь, — остановила меня у входа в актовый зал, под доской почёта с физиономиями учителей.

Исчезла внутри и через пару минут вернулась с галстуком в руке. Пришлось надеть, не затягивая узла.

— Да-да, так хорошо, — удовлетворённо проговорила, оглядев меня с ног до головы, сняла невидимую пылинку с моего плеча и потащила внутрь.

Я вошёл в актовый зал с трепетом. Здесь проводились праздничные помпезные шоу. И я ощущал себя маленьким, пришибленным важностью мероприятия, о котором я ещё не имел даже представления.

Здесь все было по-прежнему, узнаваемо. Высокий, метра четыре, сводчатый потолок, просторное помещение, залитое ослепительно ярким светом люстр. Стены окрашены охрой и отделаны деревянными панелями под красное дерево. Как в театре ряды откидных кресел, обитых темно-бордовым бархатом. Сцена — деревянный помост, по краям тяжёлые шторы такого же темно-бордового цвета. Черное пианино в углу. Над экраном, скрытым плотными бежевыми шторами, красовался герб СССР, справа — портреты членов Политбюро во главе с «дорогим Леонидом Ильичом», отретушированные, выглядевшие моложаво, что совершенно не соответствовало действительности. Слева — портреты классиков литературы: Горького, Маяковского, Островского, Некрасова. А над всем этим гордо реял черно-белый портрет создателя советского государства.

По стенам — красные полотнища с пафосными лозунгами — обязательная цитата Маяковского с его стилизованным портретом: «Если тебе комсомолец имя, имя крепи делами своими», «Партия сказала: 'НАДО!», комсомол ответил «Есть!», «У партии и комсомола одна цель — коммунизм!»

Зал был битком заполнен публикой — учителя, ученики старших классов. И это смутило меня ещё больше, заставило вжать голову в плечи. Зачем я кому-то здесь понадобился?

Таисия довела меня до первого ряда, усадила. И я узрел у микрофона на сцене директора. А рядом с ним статную фигуру майора Сибирцева, с которым разговаривал в поликлинике. Увидев меня, оба доброжелательно улыбнулись.