— Вот, говорят, что немцы аж до этого места дошли.

— Не совсем. Несколько мотоциклистов сюда доехали, а гитлеровцев остановили гораздо дальше от Москвы.

— Ну да, там, где Ежи стоят, я помню, на двадцать третьем километре.

— Нет, — я покачал головой. — Не совсем. На том месте боевых действий тоже не велось. Сами бои шли гораздо дальше.

— А ещё я слыхал, что немцы говорили, что уже видят звезды на башнях Кремля в бинокль.

— Тоже не совсем, — отозвался я. — Они, скорее всего, видели звезды на башнях Речного вокзала.

— Но столицу-то все равно могли потерять. Эх, сколько тут бойцов наших полегло.

— Почти два миллиона, — вырвалось у меня, о чем я сразу пожалел, когда шофёр бросил на меня изумлённый взгляд.

— Два? Миллиона? Ни фига себе.

Я вновь отругал себя за длинный язык, в советское время озвучивать подобные цифры потерь было нельзя, даже запрещено. Одну цифру стали воспроизводить — всего 20 миллионов погибших, вместе с гражданскими. Помню, как в финале эпопеи «Освобождение» показывали цифры потерь всех стран-участниц Второй мировой под музыку симфонии номер пять Бетховена. И самую страшную показывали в конце.

— Да, а в нашем городе были устроены лазареты, почти миллион санитарных потерь. У моей одной бабки два брата погибли под Москвой. То есть без вести пропали. Один из них на командира учился в академии. Весь курс сняли и бросили в самое пекло. Все погибли, — голос у меня предательски сорвался, застрял ком в горле, когда я представил этих ещё совсем мальчишек, которые умирали под пулями. А ведь сейчас, в том году, куда я попал, раны от этой страшной войны ещё кровоточили, прошло чуть больше тридцати лет. И ветераны войны ещё не стали дряхлыми стариками.

Водила ничего не ответил, только тяжело вздохнул, нахмурился. Мимо промелькнул магазин «Ленинград» с ярко освещёнными витринами, около одного входа ветвилась большая очередь.

— О, смотри, здесь тоже какой-то дефицит выбросили, — подал голос Коля.

— Остановиться хочешь? Проверить?

Привлекать внимание к тому факту, что в этом магазине моя жена работает завсекцией, я не стал.

— Да нет, чего уж, надо домой добраться.

Проехали по мосту через скрытый под ледяным панцирем канал имени Москвы. И я не удержался, чтобы бросить взгляд на голую пустыню, которая простиралась на месте мебельных гигантов и высотных рядов жилых домов.

— Надо же, столько места пустого, — подал голос шофёр, будто уловив мои мысли. — Столько всего построить здесь можно. Домов, школ, магазинов.

— Можно, только осторожно, — с иронией отозвался я. — Представь себе — застроят тут все и ни пройти, не проехать, все будет машинами забито. Шоссе же здесь расширить нельзя.