Амая продолжала наблюдала, чувствуя как время потеряло для них смысл и была довольна всем, что происходит. Наконец она поднялась, взяв в руку нож с коротким широким лезвием.

— Теперь, — сказала она, и её голос приобрёл металлический оттенок. — Мы начнём с тебя, — её взгляд упал на Ренато. — Твоё лицо скрыто за желанием быть великим художником. Сними это, — она протянула ему нож рукоятью вперёд. — Разрежь эту глину, покажи, что скрывает твой страх оказаться обычным.

Ренато послушно взял нож, лезвие было холодным и невероятно тяжёлым. Он посмотрел на бесформенный ком глины, потом на рисунок матери, лежащий рядом. Впервые за долгие годы он понял, что боится не осквернить память. Он боится оказаться недостойным её тихой и скромной улыбки своим неидеальным, человеческим искусством. Он вонзил лезвие в глину, и это был не творческий жест, а акт отчаяния и освобождения. Клинок вошёл с глухим, влажным звуком. Ренато замер, глядя на грубую щель, рассекшую гладкую поверхность. Внутри не было ничего, кроме той же влажной, тёмной массы.

— Стремление к идеалу всегда кричит громче всего, — прозвучал из темноты голос Амаи. — Но оно лишь дымовая завеса. Режь глубже! Ты же боишься не банальности, ты боишься, что твой дар никогда не сможет передать всю сложность, которую ты видишь. Что твоё «совершенное» искусство окажется лишь красивой обёрткой для пустоты.

Ренато сжал рукоять ножа так что побелели костяшки пальцев. Он провёл ещё одну линию, затем ещё. Это не было искусством, это было вскрытием. Из грубых разрезов, как из раны, начало проступать что-то иное по ощущениям: острая грань одиночества творца, запертого в башне из отполированного мрамора своего безупречного вкуса. И круглая пустота, которую не заполнить ни одной, даже самой виртуозной, техникой.

— А твоё лицо, — голос Амаи смягчился, стал почти шёпотом, когда она обратилась к Марте. — Скрыто за самой удобной маской — маской той, кому всё позволено. Свобода, которую ты носишь как украшение, пахнет клеткой. Возьми воск и сними это.

Марта потянулась к куску тёплого, податливого воска. Под пальцами он был живым, пластичным.

— Он помнит каждое прикосновение, — сказала Амая. — Просто сожми, покажи боль, которую ты прячешь под шёлком своей независимости. Боль от того, что твою душу называют «талисманом», а твою силу считают просто удачей для другого.

Марта сомкнула пальцы, воск тут же поддался, пополз между ними. В висках застучало, внезапно и ярко, как вспышка, перед ней возникло снисходительное выражение лица Игнато. Он стоял на вернисаже кукол, который недавно организовывала Марта, и его голос, спокойный и уверенный, резал глубже любой критики: «Твои куколки — такое милое хобби, дорогая. Отличный проект для имиджа галереи». И её собственная улыбка в ответ: вежливая, дипломатичная, за которой скрывалась ярость бывшего международного корреспондента, чьё слово когда-то влияло на умы, а теперь стало «милым хобби». Она сжала воск с такой силой, что ногти впились в ладони, из комка поползли тонкие, похожие на порванные нервы, нити.