Дальше, когда зёрна чуть остывали, было и совсем приятное действо. Людвиг доставал с полки ручную мельницу для кофе и понемногу, по десять зёрнышек, добавляя в приёмную чашу, одновременно правой рукой продолжал вращать рукоятку. Запах от перетираемых коричневых зёрнышек ещё усиливался. Всё кухонька наполнялась этим ароматом. И даже глаза не закрывать можно было, и так чувствуешь себя в экзотических жарких странах, сидящим на берегу океана и обдуваемого пряными ветрами.

Варить кофе в турке медной, привезённой, как раз из Турции или Порты, тоже было удовольствие, но уже наступало пресыщение запахами и Бетховен с нетерпение ждал, когда подготовительные процессы закончатся уже и можно будет сесть на стул у рояля и, маленькими глоточками прихлёбывая горький напиток, пальцем одним извлекать из инструмента лёгкую мелодию, в последнее время это бала Allegretto — вторая часть Сонаты для фортепиано № 14 до-диез минор. Лунной ещё не стала. Сонату он посвятил 18-летней Джульетте Гвиччарди, которой Бетховен в позапрошлом 1801 году давал уроки музыки. Композитор был влюблён в юную графиню и хотел на ней жениться. Нда. Джульетта предпочла емуэтого бездаря — композитора Венцеля Галенберга. И ладно, теперь мысленно, представляя Джульетту рядом с Васильисой, Людвиг хмыкал. Как можно было влюбиться в то убожество?! Плебейские черты лица, хоть и графиня, маленький ротик, горбатый, ну, хорошо — сутулый стан. Плюгавые чёрные волосёнки. Рядом с Васильисой Гвиччарди — это воплощение женского уродства. Как слеп он был. Не иначе сам Господь уберёг его от этого брака. Бр-р-р-р.

— Людвиг! — Перед ним стояла его новая богиня с зубной щёткой и красивой с бриллиантами табакеркой с портретом какого-то русского монарха. Только там не табак был, а толчёный мел с добавлением каких-то растёртых в порошок трав. Чистить им зубы было даже приятно, а ещё потом, после полоскания тёплой водой, во рту долго ощущался холодок и вкус каких-то ягод. Привкус лета. Хм, хорошее название для сонаты.

Его теперь мыли каждый день в медной большой ванне, его подстригли почти не оставив волос на голове, а ещё прожарили эту голову паром в бане и обсыпали вонючим порошком, избавляя от вшей. Одежду купили новую и заказали у лучших портных, а всю старую отнесли нищим на паперть ближайшего храма.

Первые три дня он не вставал с горшка. Пил какие-то противные и вкусные и снова противные отвары, и сидел на горшке. А ещё раза три его вывернуло наизнанку. Вырвало? Нет, бывало, рвало и раньше, а тут именно вывернуло, он просидел в кустах час целый. Васильиса приносила ему туда отвар, Людвиг пил его и его выворачивало. Как только вытерпел?!