— Василиса давай, — шепнул Брехт ведьмочке.

— Господи Боже наш, во спасительном Твоем смотрении сподобивый в Кане Галилейстей честный показати брак Твоим пришествием, Сам ныне рабы Твоя яже благоволил еси сочетатися друг другу, в мире и единомыслии сохрани, — насупив брови, которыми союзна, пафосно так пропела Василиса.

Это что при бракосочетании такую читают? Выбрала блин! Рычащих ноток нет. Ну, да ладно, придётся работать и с этим материалом.

— Ты музыкант, вообще никого не боишься, что ли? Ни чёрта, ни бога. Ни даже Василисы?! — Брехту-то никто рычать не запрещал. — Тебе, смерду, русским языком было сказано постричься и помыться. Спрашивает волшебница, вообще, может, слуха тебя лишить, раз ты её не услышал. Или ты дурак просто, спрашивает Василиса Преблудная. Осёл? В осла тебя превратить хочет.

Бряк. Опять выпал в обморок Бетховен.

— А-а-а! — завопил этот пацан в кучеряшках.

— Не, вопи, а то и тебя в осла. Помоги лучше в дом отнести. — Взялся за ноги, в каких-то стоптанных-перетоптанных, не по размеру, сапогах, Пётр Христианович. — Кровать-то есть в доме?

— Ать?

— Мать. Бери под руки, понесли.

В доме царил беспорядок. Зато, почти посредине небольшой, в общем, комнаты стоял приличный такой рояль. Как его только занесли сюда. Стену, небось, разбирали. Брехт, водрузив тушка мэтра на незаправленную кровать, не спешил того в чувство приводить, прошёлся по комнате, оценивая. Тёмно-коричневый величественный инструмент от французской фирмы «Эрар». Ножки витые. Интересно смотрится. Затейники французы. Знать бы ещё хорошо это или плохо «Эрар». Брехт как-то читал, что рояли Бетховену дарили чуть не все фирмы, что эти рояли выпускали.

— Тяжёлый механизм, учитель жалуется, — пискнул из-за спины Петра Христиановича Фердинанд Рис.

— А скажи мне, Федя, из чего Людвиг наш злоупотребляет?

— Ик. А? Чего? — закрутил головой, на плойку завитой, молодой человек.

— Спрашиваю, из чего маэстро вино пьёт. Кубок, там, чаша? — Брехт читал, что у Бетховина была любимая чаша или кубок большой, отлитый из сплава олова и свинца, ещё и оттуда травился наш Людвиг ван.

Событие сорок пятое

Нет лучшего способа для создания идиотов, чем алкоголь при его продолжительном употреблении.

Эмиль Крепелин

— Почему у вас бардак такой? А, да ты и по-русски говорить не можешь. Неуч. — Брехт оглядел комнату внимательней. На самом деле красивое русское слово «бардак» никак не описывало обстановку. Это была свалка или помойка. Скорее помойка, на нотах, наваленных под столом и роялем, валились засохшие макаронины, и жирные пятна от соуса или чего-то похуже были почти на всех нотах. На этих же листах и кофейный порошок уже использованный горками присутствовал. Одежда валялась на кровати, на столе среди бумаг, на спинке стула.