Глава 24
Событие шестьдесят восьмое
Прокладывай дорогу к разуму человека через его сердце. Дорога, ведущая непосредственно к разуму, сама по себе хороша, но, как правило, она несколько длиннее и, пожалуй, не столь надёжнее.
Ф. Честерфилд
— Получи, фашист, гранату! — Пётр Христианович развернул руку и навершием рукояти кортика знаменитого адмирала впечатал вайнаху в челюсть со всей силы. «Альпинист» с верёвкой стал заваливаться. Смотреть, насколько удачным будет встреча его тушки с землёй, времени не было. Брехт крутанулся на ноге и на пару мгновений опередил бросившегося на него подранка. Не обоерукий боец попался, просто бежал, вытащив вперёд руку с кинжалом, с какими-то очумевшими глазами. Ну, Брехта правильные товарищи учили, смотреть нужно не на оружие, а в глаза противнику. Оружие обманет, а глаза нет. Кто там сказал, что глаза зеркало души? Vultus est index animi (глаза — это зеркало души). Марк Тулий Цицерон народу, читающему, об этом поведал. Толстой просто забыл, что под цитатами нужно автора указывать. Так вот, глаза вильнут в ту сторону, куда потом последует рука, раньше. А у вайнаха в странной шапке глаза были пустые глаза и смотрели куда-то в будущее. Уже в раю был.
Пётр Христианович опять не стал горца убивать. Это как-то неправильно, зачем свою душу лишней смертью отягощать. Отступил на шаг и пнул пробегающему мимо товарищу под коленку. Человек со шрамом споткнулся, выронил злополучный кинжал и кувыркнулся в кучу веток. Очевидно, кто-то собирал хворост, но сразу весь вывезти не смог, или вынести.
— Урус, дэIэпыкъун, (помоги), — Брехт обернулся на голос. Черкес сидел на спине поваленного им третьего вайнаха и пытался удержать его.
Эх, наручников нет. И верёвки с собой. Стоп. Верёвка-то есть. Пётр Христианович вернулся скачками, подобрал у ног бесчувственного «альпиниста» верёвку, и поспешил на помощь телохранителю. Вдвоём быстро получилось управиться. И тут как раз голубые гусары набежали. Ну, лучше поздно, чем никогда. Общей массой троих побитых пастухов спеленали. А раненому даже перевязку сделали, как их в течение всего похода Брехт и учил, промыли простой водой, потом полили из специального кувшина хлебным вином, потом мазь ведьмы Матрёны наложили, и только тогда замотали чистым бинтом, точнее куском белой льняной ткани.
На руках слабо барахтающихся покусителей на графа Витгенштейна понесли в лагерь, а Пётр Христианович, рыкнув на телохранителя, за кучу хвороста спрятался, после пробежек и прыжков совсем прижало.
Возвращался в лагерь галдящий и гомонящий Брехт не спеша. От целого дня в седле, а потом этих скачек с вайнахами по лесу совсем ослаб, выброс адреналина закончился и ноги подкашивались. Плёлся … как-нибудь. Ещё нужно допрос с пристрастием учинять, кто такие, зачем на засранцев охотились? Вот и плёлся. Крики, кровь, угрозы, проклятия, ну, может, кому и в радость слышать крики врага, но Брехт хоть и не пацифист, но удовольствие от этого не испытывал.