И Чизер все понял:

– Стерва!

– Их можно убить! Можно!

Секач за пулеметом. У него еще есть время кричать. Есть время радоваться. Он знает, что скоро умрет, что это его последний бой, а потому не может остановиться. Не может не радоваться тому, что убивает ненавистных тварей. «Шурхакен» выплевывает пули без остановки. Лент много, а мыры, хоть и быстры, не шустрее пуль. Один, второй… Дан видел смерть трех, и знает, что это не конец. Мыры полезли из окон, но нарвались на пулемет. Они рассчитывали на скорость, но обезумевший Секач сам стал зверем. С дикой реакцией, позволяющей ему замечать быстрых, как молния, тварей.

«Мы все-таки сделали их! – улыбнулся Баурда, глядя на издыхающих мыров. – Сделали!»

– Нет! Не убивайте!!

Белла орет, не переставая. Ей страшно, ей больно. Беззащитная, несчастная, она рыдает, размазывая по щекам слезы и кровь. Жалобно стонет, но… Но Ллойд знает, что это ненадолго. Ллойд знает, что боль пройдет и тварь вновь ринется на охоту. Ллойд знает, что тварь станет сильнее и безжалостнее, что перенесенные муки удесятерят ее злобу. Ллойд знает, как опасны хищники, знает, что их не переделать и сколько вреда способен причинить завладевший «Универсальным ключом» зверь. Ллойд знает, а потому не испытывает угрызений совести.

Он подходит к рыдающей девушке, присаживается рядом, словно пытаясь утешить, и резким, уверенным движением ломает Белле шею.

Отпускает обмякшее тело и улыбается, наслаждаясь вдруг наступившей тишиной.

Ллойд знает, что поступил правильно…

… Пятьдесят пять лиг в час.

С такой скоростью, если верить приборам, «Неудержимый» летит вперед. С такой скоростью приближается замерший вдалеке цеппель. С такой скоростью вырастает в лобовом окне мостика трехсотметровая сигара.

– Стреляйте! Почему вы не стреляете? – шепчет Марина, сжимая ручки штурвала.

Открывайте огонь, швырните вражеский цеппель на землю, сожгите его. Стреляйте скорее, ведь надо торопиться! Кто знает, что происходит сейчас в храме? Все ли в порядке у Беллы?

– Стреляйте!

Ответом стал протяжный стон. Марина поворачивает голову и вздрагивает: Старшая Сестра пошевелилась. Еще не пришла в себя, проклятая ведьма, но за этим дело не станет – раз шевелится, значит, скоро очнется.

Еще один стон.

У девушки дрожат пальцы.

«Я ее связал и заткнул рот, – сказал Помпилио. – Даже если она очнется, то ничего не сможет сделать».

Прозвучало уверенно, но где сейчас Помпилио? Правильно, в орудийной башне. А она здесь, на мостике, наедине с ужасной ведьмой.

– Почему вы не стреляете?

Стон. Женский. А за ним – мужской. Рулевой тоже приходит в себя. Мысли путаются. Огонь до сих пор не открыт. Помпилио, помоги! Как же страшно. Стон.