Но дружинники явно не разделяют нашего мнения. Их лица побледнели, руки нервно тянутся к мечам. Пистолеты в кобурах остаются нетронутыми — да и зачем они? Против эхозверя, собранного из обломков статуй и руин, огнестрел бесполезен. Пули просто отскочат от камня. Только магия может его повредить. Причём, магия серьёзная.

Вдруг резкий крик псаря разрезает напряжённую тишину:

— Асура, стоять!

Зверь, уже перепрыгнувший через забор, с неохотой замирает. Его глаза — пустые, чёрные, словно воронки, — устремлены прямо на меня. Он склонил голову, будто пытается рассмотреть получше. Интерес? Любопытство? Ага, как и у меня. Приказ явно дался ему тяжело. Его каменные мышцы дрожат, проволока натягивается, а лапы-колонны словно сами собой делают крошечный шаг вперёд.

Пса тянет ко мне.

Я чувствую это остро, как если бы нас связывали невидимые нити. Разрушитель тянется к Разрушителю. Мы с этим зверем одной природы.

Ксюня смотрит на меня, её улыбка замерла. Она что-то усердно агукает, но я её не слышу. Всё внимание сосредоточено на эхопсе. И я смотрю на собрании руин.

Ирония в том, что, несмотря на всю исходящую от него угрозу, он кажется мне правильным. Да, вот таким должен быть настоящий Разрушитель.

Машу ему рукой. Подойди — поглажу.

Асура переминается с лапы на лапу, разрываясь между желанием подойти ко мне и послушанием. Его взгляд — жалобный, почти человеческий. Умоляющий. Я чувствую его колебания. Я такой же. Мы оба хотим поиграть друг с другом. Он хочет подойти, но не может. Почему никто этого не понимает?

Передо мной встают дружинники, заслоняя обзор. Мать торопливо прикрывает меня собой, её движение резкое, будто что-то угрожает мне. Глупые взрослые! Неужели вы не видите? Мы оба Разрушители! Зачем мешаете? Дайте нам поиграть!

Я шевелюсь в коляске, пытаясь выглянуть из-за их спин. В этот момент появляется псарь. Он бежит, спотыкаясь, а его лицо искажено от страха и стыда за ослушавшегося питомца. Не успев подойти, он опускается на колени прямо перед коляской и княгиней Ириной. Его ладони сложены так, будто он молится, а голос дрожит от волнения:

— Простите, Ваша Светлость! — взмолился он, не поднимая головы. — Обычно за Асурой такого не водится, клянусь! Не знаю, что на него нашло. Он безобидный, честное слово!

Княгиня Ирина, хоть и побледнела, остаётся собранной — железное самообладание никуда не исчезло.

— Вы чьих будете? — спрашивает она ровным, но обжигающим тоном.

Псарь вздрагивает, словно от удара. Поднимает голову, потом быстро опускает снова, осознавая, что это может быть расценено как дерзость.