— Чё за херня⁈ — рявкнул кто-то из рыночных, отскакивая назад.

— В стороны! В стороны! — крикнул другой.

Жила дёрнулся влево, цепной — вправо, пацан с трубой вообще шарахнулся назад, и ровно в этот момент с края пустыря ударили фары. Свет резанул сквозь дым, выхватил из него спины, локти, вытаращенные глаза и злые кашляющие рожи, а я уже вытащил ствол, который забрал у татарина на рынке.

— Стоять! — рявкнул я так, что даже сквозь кашель услышали все. — Завалю на хер, кто рыпнется.

Вот теперь их качнуло по-настоящему. До этого у них ещё оставалась надежда, что это какая-то мутная подстава, дым, фары, понт, сейчас поймут рисунок и снова навалятся. Но когда из дыма и света на них уже смотрело чёрное дуло, схема у них в головах сломалась окончательно. Пацан с трубой замер как прибитый. Цепной, пригнувшийся от дыма, так и остался в полусогнутом виде и, похоже, сам это понял только через пару секунд. Жила зло щурился, кашлял, матерился сквозь зубы, но тоже не шёл. Он слишком быстро понял, что это уже не детдомовский рамс, где можно дожать толпой, а лотерея, в которой первый смелый вполне может стать первым трупом.

Но я видел и другое: до конца они всё равно не верили. Думали, что я сейчас держу их на понте. Именно это надо было ломать сразу, пока они не начали собирать себя обратно.

Я перевёл ствол вниз и выстрелил в землю перед ними.

Хлопок шарахнул по пустырю так, что даже через кашель и мат он прозвучал как удар лопатой по пустому железу. Пыль, мелкий щебень и сухая грязь брызнули вверх. Пацан с трубой отшатнулся так резко, будто выстрелили ему прямо под ноги. Жила дёрнулся назад уже без всякой гордости. Цепной инстинктивно прикрыл лицо локтем, хотя пуля ушла в землю. Даже те, кто стоял с краёв, теперь увидели главное: это не понт.

Вот теперь всё замерло по-настоящему. Дым ещё тянулся по земле, фары резали его неровными полосами, кто-то кашлял, кто-то шипел сквозь зубы, но вперёд не шёл никто. Все смотрели то на ствол, то на свежую воронку в пыли.

Я поднял взгляд на их лица:

— Следующей завалю.

Никого отдельно я пальцем не показывал. И это было правильно. Пусть каждый примерит на себя свою судьбу сам.

После такого толпа перестаёт быть толпой. Она начинает распадаться на отдельных пацанов, каждый из которых уже думает не про общий наезд, а про собственную шкуру. Именно это с ними и произошло. Их красивая кучность, с которой они ещё минуту назад шли на меня, рассыпалась, закашлялась и потеряла стержень.

— Жила, ты чё, охренел? — бросил кто-то с края, не сводя глаз со ствола. — Ты говорил, детдомовский рамс.