Одиночная камера. Маленькая и тесная. Стол. Стул. Откидная кровать, которую днем поднимают и прикрепляют к стене. Затянутое решеткой окно. Все здесь продумано до мелочей и имеет лишь одну определенную цель. Шесть шагов от двери с «кормушкой» до окна с «намордником» из железа. Шесть обратно. Тюремная, гнетущая до скрежета зубовного тишина. Одиночество, изредка прерываемое стуком открываемой «кормушки». Это когда приходит время обеда. И на откидной доске появляется металлическая миска с теплой кашей и куском хлеба. Теперь это вся его жизнь. А ведь совсем недавно было другое время. Когда он, красавец-мужчина, был вхож в высшие круги, жал руку самому вождю. Любил женщин, и они его любили. Но это в прошлом. Падение случилось стремительно и от этого еще более мучительно.

И сейчас, вглядываясь через мутное зеркальце в резко постаревшее, морщинистое лицо, он думает о превратностях судьбы и непредсказуемом Иосифе Виссарионовиче, волей которого он оказался здесь в свои неполные сорок пять лет. За годы, проведенные в Матросской Тишине и в Лефортове, он уже прошел все стадии: от надежды, что «завтра во всем разберутся и освободят», через протест и ненависть к мучителям, собственным же недавним подчиненным. Что сейчас вымещают на нем свои былые обиды. Или просто исполняют долг, как его понимают, и как он сам их учил.

Дошел в итоге до осознания безнадежности и безысходности своего положения. Теперь, когда следствие давно закончилось и осталось только ждать своей участи, его каждую ночь перед рассветом посещает один и тот же сон. Что бы в нем ни происходило, от какого бы ужаса он ни прятался, в конце он остается один-одинешенек. В гулкой пустоте. В ней нет ничего, ни людей, ни связи, ни вещей, ни денег. И он голый и босой, стоит перед чем-то ужасным, понимая, что это навсегда. И будет отныне вечным. В мужчине, которому еще жить и жить, навеки поселился страх неминуемой смерти.

А ведь совсем недавно он походя посылал в один конец много разных людей. И даже об этом не задумывался. Так был воспитан. Эпоха незадумывания. Как же мы пришли к жизни такой?

Проснулся в холодном поту. Хорошее начало дня! В проеме показалось встревоженное лицо Антонины:

— Тебе плохо?

Облегченно падаю обратно на подушку.

— Сон дурной.

— Гроза будет. Душно. Завтрак подадут, я на работу.

— Так рано?

Ищу по привычке на тумбочке часы. Не могу вспомнить, есть ли они у меня-Абакумова. Женщина улыбается и входит в комнату.

— Я же не начальство, не могу опаздывать.

Только сейчас замечаю, что Тоня собрана и одета в форму министерства госбезопасности. В такой ты вышагиваешь по стране, как хозяин. Помните эту песню? Какие коллизии она сейчас навевает. Капитанские погоны. Ах да, она же служит в моем ведомстве, но в отделе военно-морской разведки МГБ на другом этаже. Может ходить на работу в обычном платье. Зачем такая строгость? Ощущаю на своем лице ее мягкую руку. Как же хорошо! И почему в этот момент нужно куда-то идти и что-то делать? Почему я не в теле какого-нибудь профессора кислых щей или беззаботного рантье? Тут же укалывает мысль, что скажи спасибо не ниггер на плантациях или китаец в окопе с винтовкой в руках, пятью патронами и чашкой риса на день. В Китае еще вовсю идет война, которая касается и меня.