Только при этих роковых звуках нарушитель немного приходит в меридиан и понимает что таки да, сейчас будут стрелять, причем в него и может быть даже насмерть. Часовой же командует руки вверх, ставит нарушителя буквой зю у столба и приступает к процедурам связи с караулкой, то есть орет соседу на первый пост. Нет, связь кнопкой теоретически есть, но практически отсутствует уже лет двадцать.

Пока там сосед услышал, пока добег на другой край поста, пока доорался оттуда до караулки, пока прибег начкар с бойцами, прошло время. Начкар (такой же студент, но служивший) видит картину: стоит враскорячку на проволоке нечто в камуфле, перед ним с другой стороны колючки — гордый часовой, уставив взведенный ствол и даром что не упираясь штыком в пузо нарушителю.

— Это кто? — спрашивает оторопевший начкар.

— Не знаю, — отвечает часовой. — Вот, поймал.

— Блин, надо за дежурным по лагерю бежать.

Долго ли, коротко ли, прибегает дежурный по лагерю кафедральный офицер — шутка дело, в карауле диверсанта поймали! Видит весь этот горький катаклизм и первичным опросом устанавливает, что существо пятнистого цвета — дембель из полка, припаханный обслуживать штабные учения и оттого забивший на все уставы, караулы и прочее, до столкновения с суровой действительностью в виде часового.

— Раз полковой, надо дежурного по полку, — резонно говорит дежурный по лагерю и уходит такового искать.

Время идет, часовой и нарушитель все также на дистанции штыкового удара, но вот, наконец, появляется дежурный по полку в сопровождении дежурного по лагерю, начкара, разводящего и новой смены.

Полковой офицер видит весь этот ужас, волосы у него встают дыбом и приподнимают фуражку. Затем одной рукой он отпихивает ствол часового в сторону, вторую просовывает сквозь колючу, хватает нарушителя за грудки и притягивает к проволоке:

— Ты что делаешь, му@#$%? Это же студенты, они выстрелить могут!!!

СЛАБОУМИЕ И ОТВАГА МАЙОРА Т.

Как уже говорилось, караул у нас был за праздник.

Вплоть до того, что в него ходили с песнями, с присвистом и только уставные требования не давали брать с собой музыкальные инструменты. А вот вторая рота, которой командовал тот самый майор Т., абонировала в клубе подшефного колхоза гармонь и балалайку, отчего ее передвижение строем вызывало исключительный ажиотаж. Идут себе, впереди гармонист и балалаечник, и поют, например, «Дорогая моя столица, золотая моя Москва», но с сильным волжским оканьем.

Мы вообще песни и музыку использовали как отдушину — утренний кросс бегали под оркестр, наяривавший оффенбаховский канкан, вечерняя прогулка (колонной по четыре вокруг стадиона) — исключительно под «Спят усталые игрушки», та еще строевая. Но не единственная — широко любил народ марш «Желтая подводная лодка», а уж исполнение медно-духовым оркестром на вечернем разводе «Дым над водой» превращало его в жуткую варварскую мелодию. Каждая рота имела свои песни и песенные фишки, мы, к примеру, точно вымеряли расстояние от палаток до столовой и ходили есть только под «Как родная меня мать провожала». Дороги на всю песню не хватало и команда «Рота, стой!» подавалась в аккурат после куплета