Опять захотелось чаю. Почему-то этот чай из бумажного простенького кулька показался мне намного вкуснее самых дорогих сортов, которые я пил в своё время. Сообразил

чай, обнаружил в буфете вазочку с печеньем, точно, брат Боря оставил. А я сладкое люблю. Тем более, это домашняя выпечка, а не магазинное. Такие печеньки его супруга печет: сам видел, из теста стаканчиком фигурки вырезает: солнышко, луна, якорь. И почти без остатку. Обычное песочное, но до чего же вкусное! Заколотил сладкий чай, но без фанатизма, не так, как в первый день попаданчества. Прихлёбывая горячий напиток, продолжил беседу с самим собой, только хроноаборигеном.

«А потом очень хитро рабочих кинули, даже видимость того, что им принадлежат заводы забрали. Получилось это так, расписали имущество завода на акции, которые раздали рабочим. Но при этом зарплаты перестали выдавать. Вот и стали рабочие свои акции продавать ушлым кадрам. Так очень тихо, и за не очень большие деньги заводы снова перешли в частные руки. Это назвали прихватизацией». «И много прихватили?» «Всю страну, Миша, не ёрничай. Это у тебя аппетита нет, а у богатого человека такой аппетит, ему всё мало, никак не нажрётся». «Да ну, бл.». «Ну вот, ты не веришь. А ведь так и было. Растащили страну, разодрали». «А куда смотрела партия?» «Скурвилась партия, сама и стала во главе развала, напели им в уши, что они могут стать богатыми, элитой, допущенной к управлению миром, надо только великий социальный эксперимент свернуть. Вот они и свернули, нах.». «Не верю. Этого не может быть!»!!!!!!

«А ты загляни поглубже. Я — живой свидетель того, что происходило».

«Меченый?»

«Это уже был финал».

«Вот как. значит всё зашло так далеко? И спасти ничего было нельзя? И все промолчали? Почему». «Кольцов, это был финал, понимаешь, финал. А до финала страна успела прогнить, партия — разложиться, у людей всё это в печёнках сидело. Поэтому на распад СССР смотрели равнодушно. Верили, что чуть-чуть и наступит тебе счастье, все сразу же станем богатыми. Только чтобы один стал богатым, тысяча должна стать нищими — закон капитализма, да ещё в самой дикой его форме». «И зачем мы тогда всё это делали, Михаил?»

Я опять подвис, слушая интеллигентный мат Кольцова, который иногда прерывался такими загибами, что требовалось всё это законспектировать. Но лист бумаги марать не хотелось от слова «совсем».

Я воспользовался этой паузой и заснул.

А наутро мне принесли целое постановление ВЦИК, в котором мне выделили путевку в дом отдыха «Красный лётчик», это учитывая моё трепетное отношение к авиации. «И вместо сердца — пламенный мотор». А что, отношение к летчикам Кольцов имеет, я в курсе. Вот и отдохну.