мягкости. Это был голос, который успокаивал и вдохновлял, приказывал и уговаривал. Сцена исчезла, как будто кто-то перевернул страницу. Я медленно пришла в себя. Пение моряков помогло мне вернуться в настоящее. В течение нескольких секунд я могла только дышать, так как ужас от увиденного вибрировал в моем сознании. Клеопатра искусно владела магией. Я только что увидела, как она творила заклинание. Я застонала, желая знать, что именно она делала. Она держалась уверенно. Явно готовила зелье не в первый раз. По моей коже пробежали мурашки. Кто-то наблюдал за мной. У меня встали дыбом волосы на затылке. Я убрала шкатулку обратно в сумку, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди. Обернулась, окинув взглядом палубу. Меня скрывала мачта с одной стороны и старые бочки – с другой, и все же беспокойство не оставляло. Вокруг никого не было. Ни членов команды, работавших на своих местах, ни раиса, ни моего дяди, который наконец-то вышел из салона. Я пододвинулась и выглянула из-за крепкой деревянной мачты. Мистер Хейз устроился в передней части дахабии, с ленивой грацией облокотившись на перила «Элефантины». Он с тоской смотрел в сторону Каира. Интересно, не жалел ли он о моем отъезде. Какая глупая мысль. Это не имело значения. Я тряхнула головой, прогоняя непрошеный вопрос. Резко отвернулась и села на палубу. Легкий ветерок навеял на меня дремоту, и глаза закрывались сами собой. Когда я снова открыла их, яркий солнечный свет заслонила тень. Передо мной стоял Карим с миской в руках. – Проголодались? Я кивнула, и он протянул мне еду: два яйца и фул, который на вкус был вовсе не таким соленым, как мой. Пикантный вкус тмина и чеснока пропитал теплом каждую клеточку моего тела. Мне хотелось добавки, но я воздержалась от просьбы. Вместо этого я последовала за Каримом на кухню и помогла вымыть посуду в большом ведре с мыльной водой. Он занял меня работой до конца дня. Мы приготовили на обед рыбу в панировке с поджаренными кусочками лимона и запеченными баклажанами в густом пряном соусе на гарнир, а потом занялись уборкой. Шли часы, и моя тревога постепенно слабела, словно уносимая северным ветром. Расстояние между нами и Каиром увеличивалось, и вряд ли дядя развернет корабль в порт. Я все еще не знала, когда и как признаться ему. Все равно он будет в ярости. Меня снова охватила тревога. Что он сделает, когда узнает? Я была так сосредоточена на том, как попасть на борт, что забыла подумать о том, что будет дальше. Дядя не скрывал горечи и гнева, когда говорил, что Papá