После второй чашки чая с бальзамом беседа пошла веселее. Я быстро прикончил остатки еды на большой плоской тарелке, допил свой чай, спрятал бальзам в корзине и начал одеваться.

До дуэли было достаточно времени, но стоило быть готовым. Как минимум мне и де Гранжам надо будет явиться за час до начала, чтобы предъявить оружие, да и вообще показать, что мы не собираемся прятаться. Пафосно появляться в последний момент, открывая дверь на арену ногой, я не собирался.

Впрочем, все хорошее рано или поздно кончается. А чем ближе была сама дуэль — тем больше меня трясло.

«Антон, ты слишком много думаешь. Что тебе сказала Оранса? Меньше думать! Вот и меньше думай. Пал тебя услышал? Услышал! Значит, все пройдет как надо. Главное сейчас перед началом дуэли уточнить главные вопросы».

Распорядителем на арене был высокий тощий мужик, похожий больше на сухую жердь, чем на человека. Ничего не выражающим взглядом он окинул нашу маленькую клерийскую делегацию, после чего начал нудно проговаривать то, что я и так уже знал. Далее он потребовал предъявить оружие — проверить на яды или самострельные механизмы — после чего я был, в целом, готов выходить на арену.

— Господин распорядитель арены, скажите, я правильно понял, что с арены выходит только победитель? Так?

Мужчина посмотрел на меня, как на идиота, но все же ответил на клерийском с сильным акцентом:

— Все верно, барон Тинт. Арену покидает первым победитель. Проигравшего выносят родственники или мои подчиненные.

Я согласно кивнул, горячо поблагодарив за консультацию. Свидетелями нашего разговора было уже несколько знатных ламхитанцев, так что я старался, чтобы они услышали все громко и четко.

Солнце катилось к полудню, что было отлично видно через открытую крышу арены. Пока мы находились наверху — вместе со зрителями — но уже через минут пятнадцать мне придется спуститься в нижние коридоры, которыми я пройду к своему входу в круг. К нам подошло несколько дипломатов. Мы наконец-то поздоровались с посланником Республики — тучным лысеющим мужчиной неопределенного возраста в широких одеждах, подошел и посол Шаринского Княжества. Двое, которых я определил как посланников Ламии и Паринии, держались в стороне, хотя мы и обменялись с ними вежливыми кивками, а граф де Гранж и вовсе перекинулся с одним из мужчин парой слов — как оказалось, они давно были знакомы и до войны вели вместе торговые дела.

Единственный, кто держался во всей этой все нарастающей галдящей толпе особняком — посланник Кватта вместе со своей свитой.

В высоком широкоплечем мужчине с рублеными, крупными чертами лица, и в строгих черных одеждах ничего не выдавало религиозного фанатика. Но первое впечатление было обманчиво. Я заметил, как он несколько раз складывал руки перед собой и начинал что-то шептать — ему вторили его сопровождающие. Посол Кватта ни с кем так и не заговорил, только внимательно рассматривал окружающих его людей. Один раз наши взгляды пересеклись и меня окатило… Как бы сказать? Какой-то холодной уверенностью в собственном превосходстве. Так, наверное, убежденные нацисты смотрели на цыган или славян, уверенные в том, что не-арийцы недостойны жить. Это высокомерие, как я его определил, волнами расходилось от посла Кватта, формируя вокруг него холодный пузырь отчуждения.