Свернул все свои дела в Европе, распродал имевшуюся в собственности недвижимость, на недоумение сына — загадочно пояснил: «Вывожу активы, чтоб пыль не глотать!» И всецело сосредоточился на делах уральских заводов, с раздражением попеняв сыну, что хватит уже порхать мотыльком, пора бы и к делам приобщаться. Павел как-то резко и сразу вспомнил, что он гвардеец, причем не из последних чинов. И дабы не вызывать неудовольствие отца — решил сосредоточиться на продолжение военной карьеры. Какая разница, в каком статусе хлестать шампанское и девиц тискать…
И здесь судьба в очередной раз хлестнула его мокрой тряпкой по лицу, судя по послевкусию неприятному, возможно даже ссаной тряпкой. В Преображенском полку его никто не встретил с распростертыми объятиями — полк расформировывался, наиболее родовитые и гонористые дворяне демонстративно покидали службу, а штатный состав готовился к отправке на Кавказ. Павлу было ничего не понятно, но очень интересно — что вообще тут происходит. Да и на Кавказе он не был, чего не съездить. Там хоть тепло, в отличие от России, а поездки в Европу в ближайшей перспективе не светили…
Каково же было его негодование, когда вместо зачисления на службу его подвергли какой-то дурацкой аттестации! По результатам которой ему доброжелательно рекомендовали начать всё с чистого листа, а именно — поступить на службу в чине корнета. Граф покраснел как рак и вспылил: «Что вы себе позволяете! Я в пять лет уже корнетом числился! Не для того в Париже военное искусство изучал, чтоб вы надо мной издевались!» Аттестационная комиссия принялась было ему разъяснять текущую кадровую политику армейскую, но Павел, не внимая никаким доводам — громко хлопнул дверью.
Оскорбленный в самых лучших своих чувствах он возвратился в имение, где несколько месяцев искал утешение в объятиях жены и тетешкая детей. Однако к весне вновь почувствовал, что он и деревенская жизнь — несовместимы. А тут и отец прислал письмо, где холодно довел до внимания, что раз Павел, как наследник — не желает принимать участие в делах семейных предприятий, то адью! Уже не маленький, может сам достать, средства на свое содержание и семьи. Граф вновь засобирался в столицу, с гениальным планом — обратиться за поддержкой к крестному, всё-таки император всероссийский, и чего он сразу не догадался к нему на поклон броситься? Обида на весь мир глаза застила, что его, такого всего из себя — не оценили. И на случай, если самодержец не примет участие в его делах, можно и к отцу под крыло. Оно не подобает конечно, человеку его положения и знаний — таким заниматься и деньги считать подобно торгашу презренному, но чем-то рано или поздно приходиться поступаться…