— Всё же мы пусть и не самые дружные, но люди, практически скреплённые союзом, — сказал Диор. — А тут ещё и проблемы… Они объединяют, знаешь ли.
— Метко сказано, — негромко сказал Коджер Рандомьер. — Беда объединяет.
Он красноречиво покосился на другую часть зала, где кучковались союзники Доргейнбергов. Забавно, но теперь уже у нас было больше великих родов, чем у них, хотя Доргейнберги брали скорее количеством. Сколько они купили и убедили присоединиться к себе родов, одному богу известно, но массовка наблюдалась именно с их стороны, а не с нашей.
К тому моменту, когда все наконец собрались в зале, наша небольшая группа, окружённая людьми из более мелких родов, которые так же сбивались в стаи, успели раздать друг другу комплименты и поговорить на тему, как же трудно сейчас живётся, когда полагаться практически не на кого, кроме таких, как мы, Бранье.
Мне было немного тошно от такой лести, даже лизоблюдства, которое было настолько откровенным, что, казалось, его специально выставляют вперёд, чтобы позлить лишний раз. И если Диор воспринимал это настолько спокойно, что становилось даже завидно, у меня уши вяли от подобного. Мне почему-то даже стало стыдно, но не за себя, а за них.
Но весь этот поток вылизывания друг друга прервался ровно в тот момент, когда с противоположной стороны распахнулись двухстворчатые огромные двери.
В этот момент по залу будто волна прошла, которая заставляла всех сразу смолкнуть. Даже тот, кто стоял спиной, тут же развернулся в сторону распахнувшихся дверей, замерев на месте.
В зал на всеобщее обозрение величественно, держа под руку своего отца, медленно выплыла Исси. В поистине королевском платье, настолько пышном, что у меня невольно мурашки шли по коже, вспоминая Ламель, которое полностью скрывало её ноги. Казалось, что она действительно плывёт. Они стояли на небольшом подиуме у самых дверей, чтобы все могли их увидеть. Будто говорили: «Смотрите, с ней всё в порядке. Наш род до сих пор держит всё под контролем».
Но я не мог разглядеть ничего общего с той Исси, которую знал. Он глазела в пол, будто стеснялась или боялась людей вокруг. Никакой искры бунтарства, никакой вызывающей улыбки, как это было, например, на школьном балу. Лишь скромность и какая-то застенчивость.
Она играла пришибленную случившимся девушку настолько правдоподобно, что у меня даже мелькнула мысль, что её могли действительно сломать и заставить рассказать всё. Но я быстро отмахнулся от этой мысли. Если это так, то и волноваться смысла никакого нет — мы всё равно уже ничего не сделаем.