Коридор кардиологического отделения длинный, с высоким потолком, выкрашенный понизу в зеленый, поверху побеленный. Запах карболки, хлорки, поверх них вареная капуста из больничной кухни в конце коридора, и еще тот особый больничный запах лекарств и несвежего постельного белья, который ни с чем не спутаешь.

Вдоль стен деревянные скамьи, на них сидели посетители и ждали. Тускло горели лампы под потолком. По коридору изредка проходила медсестра в белом халате и колпаке, скрипели ее туфли по линолеуму.

У входа в отделение окошко с нянечкой. Я подошел, назвал, к кому.

— Никитин, кардиология, палата шесть, — нянечка глянула в журнал. — Паспорт.

Я подал паспорт. Она записала фамилию в журнал посещений, вернула документ.

— Третья дверь налево. Не больше получаса. Не волновать. Громко не разговаривать.

— Понял.

Я пошел по коридору. Под мышкой у меня была тетрадь по пятиборью, та самая, с планом января. Зачем взял, не думал, просто сунул под мышку, выходя из общежития, как привык брать на тренировки и на разборы.

Палата на четверых. Четыре кровати, по две вдоль противоположных стен, тумбочки между ними.

Высокое окно в торце, с широким подоконником, за окном серый зимний двор больницы, голые деревья и заснеженная скамейка.

Никитин лежал у окна, кровать у дальней стены, справа. Двое других больных спали, третий читал газету, подняв ее перед лицом.

Никитин полусидел, опираясь на подушку, поставленную к спинке кровати, в сером больничном халате поверх белья. Очки в стальной оправе все те же.

Пустой правый рукав халата перекинут через спинку кровати, не подколот булавкой, как он всегда подкалывал на людях. Здесь, в палате, он его не заправлял. Рукав висел свободно.

Это было первое, что я заметил. Не лицо, не позу, а незаколотый рукав.

И второе Никитин выглядел меньше, чем обычно. Не в росте, а в объеме. Будто за полторы недели он ушел в себя, осел, как оседает снег под оттепелью. Лицо серое, скулы резче, под глазами тени.

На тумбочке у кровати граненый стакан с чаем, остывшим, с пленкой сверху. И книга.

Тонкая, в темном переплете с золотым обрезом. Тютчев, та самая, с верхней полки книжного шкафа в его комнате на Карла Маркса, рядом с Блоком и самиздатным Гумилевым. Кто-то принес ему из дому, мать, скорее всего.

Никитин увидел меня в дверях, но не удивился. Кивнул на стул у кровати, деревянный, с гнутой спинкой.

— Громов. Сядь.

Я подошел и сел на стул. Тетрадь положил на колени.

Никитин не спросил про тренировки. Не спросил, как идет план, выполняю ли, как фехтование и конкур. Ничего из того, что он спрашивал каждую среду на разборе.