— Ну потерпи, дружище, — вздохнул я, садясь на пол рядом с клеткой и гладя его по голове через решетку. — Я понимаю все, но правила есть правила. Когда поедем обратно в Мильск, чтобы такого не повторилось, нам просто надо будет стать достаточно сильными, чтобы самим пробежаться по территориям Зверей.

Волк, уловив в моем голосе некоторую толику насмешки, недовольно фыркнул и убрал голову из-под руки.

— Ну ладно, не дуйся, — хмыкнул я, вставая. — Как тронемся — принесу тебе мяса.

Это обещание растопило волчье сердце и, лизнув меня на прощанье в руку, Вирр отвернулся к стене и засопел, видимо, решив, что во сне нужный момент наступит раньше.

Я вернулся в свое купе.

В итоге погрузка заняла около часа. Проводники сновали по перрону и по поезду, проверяли билеты, сверяли списки, помогали с вещами — подхватывали чемоданы, закидывали на верхние полки, подталкивали замешкавшихся пассажиров.

Кто-то из кандидатов, судя по крикам, забыл свои документы. Благо у Елены были при себе копии всех приглашений и ему не пришлось оставаться в Шуйске. Незадолго до отправления в дверь моего купе постучали. Проводник разносил чай в маленьких стаканах с металлическими подстаканниками.

Я сидел за столом, держа стакан обеими руками, и смотрел из окна, как суета постепенно затихает. Перрон стремительно пустел. Кто-то еще прощался у вагонов, держась за руки, но таких оставались единицы.

Потом раздался гудок. Долгий, низкий, он прокатился над перроном, заставил вздрогнуть тех, кто стоял ближе к составу. Через пять минут по корпусу прошлась дрожь и послышалось шипение, как от сотни змей, — это закрывались двери.

Еще через пять минут гудок повторился. Где-то впереди что-то лязгнуло, поезд дернулся — медленно, почти незаметно, — и перрон поплыл назад.

Я все смотрел в окно. Лица провожающих, руки, машущие на прощание, — все уменьшалось, таяло, исчезало. Женщина в платке бежала за поездом до самого конца перрона, кричала что-то, но слов не было слышно.

Потом перрон кончился, и потянулись улицы Шуйска, огороженные от железной дороги высокими каменными заграждениями. Где-то на заборе висело выцветшее объявление, кто-то вывешивал белье на балконе. Заборы, редкие деревья, мостовая, сменяющаяся булыжником.

Город кончился быстро. Поезд проскочил внешнюю стену и сразу пошел лес. Густой, темный, с редкими просветами полей.

Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Поезд покачивало на стыках рельсов ритмично, убаюкивающе. Мысли текли медленно, в полудреме — все-таки я с пяти утра был на нервах, и теперь меня откровенно клонило обратно в сон.