и молиться о нем я буду до последнего своего вздоха. Но что случилось? Есть письмо от папы? — Почта еще не пришла. — Ну конечно, еще рано. Может быть, monsieur Дюбуа прислал кого-нибудь из Нью-Йорка? — Monsieur Дюбуа не оправдал моего доверия и разгласил о том, где мы находимся. Я ему этого не прощу. А пока, Гонора, могу ли я тебе верить? — Мне верить? А, теперь ты дрожишь! — Еще бы! Ты смотришь на дверь, точно ждешь, что кто-нибудь войдет. Ты… ты… Ответь мне на один вопрос. Могла ли бы ты видеться с маркизом, слушать его уверения в верности и любви и помнить, что ты мне обещала быть послушной? Ты не примешь его предложения и не дашь ему никакой надежды, пока я не дам на то своего согласия. Но, может быть, мне придется приказать тебе расстаться с ним навеки. — Видеться с ним? Гонора слышала только это одно. — Дюбуа, вероятно, рассказал ему о нашем местопребывании, а, кроме того, мы едем из Парижа, и он мог… — Мама, — разрыдалась девушка, не обманывай! Если он здесь, не скрывай! Всадник, который остановился у ворот… — Это маркиз, — призналась мать, — он в доме, но ты его увидишь только вечером, если ты обещаешь мне исполнить то, что я требую. Если нет, он уедет отсюда. О тайной помолвке речи быть не может. Если ты не доверяешь своим силам… — Я сильна, мама, дай мне увидеть его, убедиться, что на нем не отозвались беспокойства и заботы, и я все сделаю, что ты хочешь. О, как я счастлива, как ярко сияет солнце! Неужели я до вечера должна сидеть в комнате, и мне нельзя будет сделать маленькую прогулку по саду, хотя бы… — Нет, я не могу этого позволить. В девять часов вечера ты выйдешь на полчаса. До тех пор подумай над тем, что я тебе сказала. Мое решение непоколебимо. — Я все сделаю, что ты прикажешь! — в тоне ее было отчаяние. Мне очень хотелось видеть молодого человека, о котором я слышала такой блестящий отзыв. Я пошла к себе, и отправилась затем к своим жильцам. Новоприбывший был очень стройный, красивый и симпатичный человек с открытым лицом. Я подошла к нему, чтобы поздороваться с ним. Он ответил мне очень приветливо и стал говорить со мной весьма бегло по-английски. Я и раньше чувствовала к нему уважение и участие, а сейчас к этим чувствам присоединилось еще чувство жалости: как тяжело будет этой благородной натуре перенести тот позор и стыд, которые готовило ему будущее. Он не предчувствовал ничего ужасного, сиял от счастья и был полон надежд. От времени до времени он поглядывал на дверь, точно ожидая, что любимая им девушка войдет в комнату. Мне показалось