У меня самой неожиданно разболелся бок, и я прошу вас заместить меня при этом разговоре и позаботиться о том, чтобы он не стал слишком интимным. Пока мой муж не даст своего согласия, я не могу их обнадеживать. Вы меня крайне обяжете, если окажете мне эту услугу. Летелье». XXIII. В потайной камере Неужели прошло всего двадцать четыре часа после ужасных событий прошлой ночи? Я едва этому верю. Запишу все по порядку. Письмо madame Летелье возбудило мое недоверие: оно было непоследовательно. Я должна была знать, что она будет делать, когда останется одна в дубовой комнате. Ее внезапная болезнь казалась мне сомнительной, так как я видела ее у окна уже после полудня совершенно здоровой. Однако я ошиблась: она действительно была больна и послала не только за доктором, но и за мной. Я застала ее в постели, бледную, с судорожно перекосившимся лицом. Она, видимо, сильно страдала физически. Ревматические боли особенно сильны были в правой ноге, она еле двигалась и была совершенно беспомощна. Мне пришло в голову, что она представляется больной, чтобы успешнее выполнить свой план, но затем я подумала, что даже если она и так больна, как кажется, она все-таки не отступится от задуманного. Очень уж беспокойно и лихорадочно бегали ее глаза! Мне нельзя было покидать своего поста. Я выказала ей свое участие и оказала какие могла услуги, но была настороже и зорко за ней следила. Дочь ее была очень озабочена ее состоянием; мы все сделали, чтобы облегчить ее боли. Девушка с тоскою поглядывала на часы: было три четверти девятого. Мать поймала ее взгляд и спрятала лицо в подушки, потом схватила девушку за руку и прошептала ей: — Помни наше условие; госпожа Труакс пришлет мне кого-нибудь, пока тебя не будет. Мне лучше, и я засну. Не забывай обещанного, дитя мое. Ни словом, ни взглядом не выражай своих чувств. Mademoiselle Летелье сильно покраснела и взглянула на меня. Она была смущена и в то же время так радостна! Мое старое сердце трепетало, когда я глядела на ее личико, сиявшее любовью. На мгновенье я все забыла и мрачную комнату, и женщину, которую я подозревала в таком тяжком преступлении. — Поправь перед зеркалом твои локоны и приколи цветок к поясу, — сказала мать, и, когда девушка отошла к зеркалу, она спросила меня шепотом: — Получили ли вы мою записку? Я утвердительно кивнула головой. — И вы исполните мою просьбу? Я опять кивнула. Это была ложь, но я не задумалась перед этой ложью. — Тогда прошу вас, идите и не присылайте ко мне никого, я хочу поспать; боль почти совсем