Это точно, дурак и есть… Мне бы с ней сексом заняться, сладко и медленно потрахать ее, а я слушаю и слушаю. Да еще и, дебила кусок, кайф ловлю от этого. Мазохист гребанный…
— А я спать не могу… И жить не могу… Не получается, я пробовала… — Радужка чуть слышно сопит носиком, вздыхает прерывисто, — это не ты дурак… Это я… Дура…
Я хочу сказать, что она не дура, что она просто маленькая и слишком резкая, что она мне сразу понравилась, но я же, придурок долбанный, нормально не смог даже подкатить, так, чтоб без палева тупого, без всех вот этих подъебов, побоялся потерять лицо… Было бы что терять!
Мне надо было сразу хватать ее, как увидел, и тащить куда-нибудь подальше ото всех, и там уже знакомиться плотнее… Надо было, как Немой свою Альку, просто лишить возможности даже смотреть на других…
А я все строил из себя не пойми кого. И вот… Достроился.
Как тебе там в Англии, радужная моя Поняшка? Ты там впишешься, красивая, яркая… Я тебе нахуй не нужен.
Это нормально.
Я привык, что никому не нужен.
А Радужка в моем, таком непривычном сне всхлипывает, и я хмурюсь.
Нет, мне такой сон не нравится.
Зачем плакать? Надо смеяться! Я хочу, чтоб она смеялась!
Я поворачиваюсь к ней и смотрю в упор, немного удивляясь.
Она какая-то другая, моя Радужка.
Что-то изменилось… Нет ярких черных теней, делающих ее глаза глубже и порочней, нет пирсинга в брови. И одета она почему-то не в привычный черный. И волосы убраны… Че происходит? Где моя Радужка?
Я зажмуриваюсь, старательно воскрешая в памяти знакомый образ, затем опять смотрю… Но ничего не меняется.
И Радужка все такая же, непривычная, заплаканная, с дрожащими губками… А теперь еще и озадаченная.
— Ты… Ты не спал? — брови сходятся на переносице, слезы мгновенно высыхают, а щеки краснеют от злости, — ты… Блин, Сом, вот ты гад!
Она порывисто вскакивает, и до меня только в это мгновение доходит, что все это — не сон! И что Радужка моя — тут, живая! Плачет! Страдает по мне! И что-то говорила только что… Что-то дико приятное, правильное такое! Черт! Тупой кусок дерьма, не запомнил! Надо, чтоб повторила сейчас!
Смотрю, как она злится, опять подозревая меня в обмане и… И обманываю.
Закрываю глаза и валюсь со стоном обратно на подушку, делая вид, что все, концы отдал. Ну а как еще заставить ее подойти?
Радужка, тихо вскрикивая, тут же ведется и подлетает ближе:
— Сомик! Виталя! Сомик мой!
И я уже не упускаю шанса, прихватываю ее за оба запястья и затаскиваю на себя.
В глазах чуть темнеет от боли, потому что не особо аккуратно я это делаю, и печень тревожит, но все мгновенно проходит, потому что Радужка оказывается в самой правильной, самой логичной позе из всех возможных: на мне, в моих руках. Это нереальный кайф, замешанный на боли, и лучше него может быть только поза, когда она подо мной… С раздвинутыми ногами. И можно с вот таким же безумным взглядом, с глазами этими огромными, заплаканными, испуганными. Клянусь, это заводит до охерения!