Радужка только и успевает, что слабо отвечать на мой напор, раскрывать зацелованные губы, поворачивать голову так, что удобней было тискать, скользить раскрытым ртом по коже.
Я хочу ее сожать. Сейчас. Тут. Полностью. Вобрать в себя как можно больше ее запаха, ощутить как можно больше кайфа от обладания каждым сантиметром ее!
И очень сильно надеюсь, что Немой сейчас качественно отвлекает Альку, потому что ощущение бешенства даже от мысли, что стоит кому-то вздумать остановить меня, захлестывает! Я же не тормозну! На части порву!
В комнате, куда я притащил Радужку, Немой сделал кальянную.
Тут низкие диваны, столики и полумрак.
Радужка утопает в мягком диване, я падаю сверху, едва успев выставить руки перед собой. От слишком резких движений начинает болеть бок, но мне сейчас похер на эту боль.
Сильнее все тело ноет, ломит от потребности касаться, трогать, гладить, желательно, везде, желательно всей поверхностью кожи, каждым сантиметром…
Хочу ее! Хочу!
И, судя по бешено горящим глазам Радужки, она тоже меня хочет. Тоже с ума сходит. Рвет на мне куртку, тянет футболку, просовывая ладошки под нее, трогая живот, и мне ее прикосновения — огнем! Больно! Круто! Горячо!
Шиплю, не сумев сдержаться, и Радужка тут же пугливо убирает ладони:
— Больно? Прости-прости-прости…
— Ни за что… — хриплю я, — поцелуй, чтоб прошло…
Радужка с секунду тормозит, прикусив губку, а затем молча рвет футболку вверх.
И в следующее мгновение я понимаю значение выражения «оказаться в нирване». Потому что, когда ее влажные губки касаются горячей кожи живота, я реально улетаю в нирвану.
Бесконечный острый кайф, с каждым ее прикосновением все острее и острее, словно волны набегают толчками на сухой песок, дальше, дальше, дальше…
Я не осознаю, когда успеваю встать на колени на диване, когда она становится напротив, трогает мою грудь, живот, скользит пальчиками своими, губами, неумело, но так сладко, так круто, что дрожью продирает и не хочется останавливать. Кажется, я вечность готов так простоять, умирая с каждым ее поцелуем, с каждым движением все больше и больше.
Но какая-то, еще не атрофированная кайфом часть мозга помнит, что времени у нас мало, и хрен его знает, насколько хватит выдержки у Немого…
И потому я, как ни хотелось бы, чтоб Радужка продолжила исследование моего тела языком и, кто его знает, возможно, добралась бы до нижней, самой интересной базы, торможу ее, подхватываю под локти и опять сладко и долго целую в губы.
Отрываюсь, заглядываю в абсолютно поплывшие яркие глаза…
Сомик, а тебя вообще когда-нибудь так хотели девочки? Чтоб вот так, с таким взглядом, с таким выражением лица? Было ли в твоей гребанной жизни хоть что-то слаще?