Я показываю экран Илье. Он бегло читает, его лицо не выражает ничего.

— Предсказуемо, — произносит он. — Баланс всегда восстанавливается. Он хотел рядом с собой «живого человека» — получил живое, жаждущее потреблять. Теперь расплачивается.

— Он… он пытался сегодня что-то сказать. О сожалении, — тихо говорю я, не отрывая взгляда от строк на экране.

— Сожаление — эмоция, вызванная пониманием последствий своей ошибки, а не её сути, — хмыкает в ответ Илья. — Он сожалеет не о том, что предал тебя, а что ошибся в расчётах. Его новая инвестиция оказалась убыточной. Это не раскаяние, а отчёт о неудачной сделке.

Его слова режут душу, но они — правда. Горькая, но правда. Олег не помышлял бы о возращении, окажись Лера той, кем он её вообразил. Он хочет вернуться, потому что прогорел. И эта мысль больнее, чем сам факт измены. Неужели считает меня настолько глупой и никому не нужной?

— Он будет пытаться вернуть тебя в свой круг, — продолжает Илья. — Через общих знакомых, через напоминания о «старых добрых временах». Твой круг теперь здесь. И он ему неинтересен. В нём нет лёгких денег и пустых развлечений. Здесь напряжённая работа.

Он встаёт, его тень удлиняется по полу.

— Подумай о фонде. Не сейчас. Через неделю. Дай себе время пропитаться, насладиться этим успехом. А сейчас — иди домой. Ты заслужила отдых.

— А ты? — спрашиваю, удивляясь его поведению. Олег давно завалился бы шумной компанией в ресторан, отмечать успех.

— Я проверю, закрыли ли служебные входы. И ещё раз пробегусь по отчётам безопасности. Спокойной ночи, Алиса.

Он уходит. Уверенные шаги затихают в коридоре. Я остаюсь одна с пустым бокалом, в пустом зале и с переполненной головой.

Размышляю о фонде. О том, чтобы дать шанс другим таким же, какой была я три месяца назад, — талантливым, растерянным, стоящим на краю пропасти отчаяния. Не из жалости. Из понимания «золотого шва», что скрепляет разбитые зеркала.

Я думаю обОлеге и его деланном сожалении. Он ещё не раз появится на горизонте, пытаясь вернуть себе не меня, а блеск, стабильность, что я когда-то олицетворяла. И я знаю, что не поведусь на любые его уговоры. Мир, в котором он существует, для меня теперь — чужая страна. Я выучила её язык, чтобы понимать подноготную её жителей, их привычки, уловки, но сама не хочу там жить.

Опускаю с подоконника босые ноги, чувствую прохладу полированного паркета. Прохожу через зал, гася свет. В темноте работы на стенах кажутся призрачными, но от этого не менее мощными.

На пороге оборачиваюсь. Пространство «Белого Шума» уже не саркофаг. Оно — ковчег, который я построила из обломков собственного кораблекрушения. И теперь мой ковчег готов плыть дальше. Возможно,сто́ит взять на борт новых пассажиров.