Я уже провела две экскурсии, голос слегка саднит. Отхожу к скрытой служебной двери, чтобы сделать глоток воды. И тут вижу его.

Олег стоит у входа в центральный зал, спиной ко мне. Он смотрит на инсталляцию. Его плечи ссутулены, одна рука зажата в кармане дорогого, но пальто. Он стоит так долго, не двигаясь, словно заворожённый.

Я знала, что он придёт. Макар Игоревич предупреждал: «Он подал на банкротство физического лица. Лера выкачала последнее и исчезла. Пытается судиться, но шансов нет. Он будет искать вас. Как последнюю соломинку».

Я делаю глубокий вдох и выхожу из тени. Не для того, чтобы подойти. А поговорить сейчас, без свидетелей. Тогда, когда я готова.

Он, почувствовав мой взгляд, медленно оборачивается. И я вижу его лицо. Настоящее. Без масок, без напускной уверенности. Оно уставшее. Постаревшее. В глазах — пустота куда более глубокая, чем та, что я изобразила в своих залах.

— Алиса, — голос глухой, беззвучный в общем гуле, но я читаю по губам.

Он делает несколько шагов ко мне. Я не отступаю. Стою. Спокойная. В том чёрном платье, что была тогда. Оно стало моей униформой силы.

— Можно поговорить? — просит он. Не требует. Просит. В двух словах — вся бездна его падения.

Я молча киваю и веду его в маленький боковой зал, где стоит только одна работа — видеоарт с медленно тающим льдом. Здесь почти нет людей. Тихо.

Он останавливается, не зная, с чего начать. Смотрит на пол, потом на меня.

— Эта выставка… — он делает беспомощный жест в сторону центрального зала. — Это же про нас. Про то, что я натворил.

— Это про пустоту, Олег, — поправляю я мягко. — Про то, что остаётся, когда уходит жизнь, доверие, любовь.

— Я был идиотом. Слепым, самовлюблённым идиотом, — слова вырываются из него тихим, сдавленным потоком. Он не смотрит мне в глаза. Глядит в пространство за моим плечом, будто там видит те же призраки, что и я. — Лера… она оказалась пустышкой. Красивой, весёлой, пустой банковской ячейкой. Она сожрала всё, до чего смогла дотянуться, и свалила. А я остался один. В полном, абсолютном вакууме.

Он поднимает на меня взгляд, и в нём — отчаяние, которое невозможно подделать.

— Я разрушил всё. Не просто брак. Я разрушил нас. Ты была частью меня, Алиса. Как рука. Как часть ДНК. Я не представлял жизни без тебя, и потому, наверное, так бешено пытался доказать, что смогу. Что я самостоятельный. А оказался… калекой. Инвалидом, который отпилил себе здоровую конечность и теперь не может ходить.

Его слова падают в тишину зала. В них нет расчёта. Это — исповедь. Голая, неприкрытая, унизительная. Та, которую я ждала тогда, в тот момент, через день, через неделю, через месяц. Но сейчас она приходит с опозданием в целый год.