— Алиса, — произносит он моё имя ровным, холодным тоном. — Ты же должна была прилететь завтра.

Голос не дрожит. В нём нет извинений. Есть лишь констатация нарушения графика.

Во мне всё закипает. Горячая волна поднимается от пят к горлу, грозя вырваться криком, истерикой, потоком боли, разрывающей грудь. Но что-то более сильное, холодное и острое, как скальпель, сдерживает этот поток. Я не издаю ни звука. Я просто смотрю на него.

— Не смотри на меня так, —в его голосе прорывается холодность, которую я раньше принимала за сдержанность. — Это не делает тебя героиней трагической пьесы. А доказывает твою невнимательность.

Слова врезаются в тишину.

— Ты давно перестала быть женщиной, Алиса. Ты стала артефактом. Брендом. Ты говоришь со мной о Кандинском и специфичных инсталляциях. Ты приносишь в постель каталоги и рассуждения о перформативности жеста. Ты холодная. Предсказуемая. В тебе давно нет жажды жизни. Я устал быть «мужем Алисы». Устал жить внутри твоего безупречного, выверенного до миллиметра мира.

Он говорит спокойно, методично, как будто читает заранее подготовленный доклад о несостоятельности бизнес-партнёра. Киваю на уже бывшую подругу.

— Живая?.. — голос звучит хриплым эхом. Я смотрю не на него, а на Леру, на тонкую руку, всё ещё лежащую на его плече. — Она живая на моих простынях. С моим мужем. В моём доме.

— В моём доме, — поправляет он, и его губы растягиваются в тонкой, безжизненной усмешке. — Всё, что ты видишь вокруг, куплено на мои деньги. Этот лофт? Инвестиция. Твои картины на стенах? Их покупают, потому что я знаком с нужными людьми, которые делают одолжение моей жене. Твоя галерея в Милане? Кто, по-твоему, обеспечил первоначальный капитал и выход на итальянских инвесторов? Ты была приятным приложением. Входом. Облицовкой. Но фундамент — всегда был мой.

Каждое слово — не просто ложь, а переписывание нашей общей истории. Стирание двенадцати лет моей жизни, моей веры, моего труда. Он вычёркивает меня из уравнения как незначительную переменную.

— Ты хочешь сказать, что я… что всё, чего я добилась…

— Обслуживание, — перебивает он ухмыляясь. Чисто, чётко, как ставят точку в договоре. — Ты обеспечивала необходимый социальный и эстетический сервис. И я оплатил его сполна.

Лера наконец-то шевелится. Не для того, чтобы уйти. Она прикрывается краем простыни. В её позе не смущение, а любопытство. Она с удовольствием наблюдает за интересным спектаклем.

— Олег… — начинаю, но голос снова предательски срывается.

— Собирай вещи, — он смотрит в пространство мимо меня. — Я не человек мелких сцен. Квартиру на Рублёвке, что мы купили три года назад, оставлю тебе. Будем считать это окончательным расчётом. За годы… обслуживания. Всё остальное — моё. В том числе контакты и репутация. Советую не делать из себя мученицу в соцсетях. Это ударит в первую очередь по тебе.