Я перешел на ту сторону улицы и заглянул во двор здания, в котором располагалась благотворительная кухня. На заднем дворе, среди мусорных баков и старых ящиков, курил пожилой мужчина в темной одежде. На лице его, изрезанном глубокими морщинами, лежала печать усталости. Глаза — когда-то голубые, а теперь бледные, выцветшие, задумчиво смотрели вдаль. На поношенной куртке виднелся отворот белого воротничка — значит, священник. Как я потом узнал, расположенной по соседству пресвитерианской церкви.

Заметив нас, он оживился и по-доброму улыбнулся — видимо принял за кого-то из своих прихожан. Но рассмотрев поближе, понял свою ошибку.

— Вы что-то хотели? — его тон не был враждебным, скорее удивленным и немного… потерянным.

— Добрый день, пастор. Мы просто гуляли и увидели очередь. Не скажете, что здесь происходит? Я заметил, что люди получают бесплатную еду. Вы им помогаете?

— Гуляли? — он посмотрел на нас с непониманием — Поверьте, иностранцам не стоит гулять в этой части города, это опасно. А очередь… она здесь двадцать лет уже. Семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году. Местная община кормит на свои средства тех, у кого нет денег на еду. Тех, про кого все вокруг забыли.

Священник тяжело выдохнул, сделал последнюю затяжку и бросил окурок в ржавую банку, стоящую у двери.

— К сожалению, за последние годы таких людей стало очень много. Особенно после Вьетнама. Парни возвращались, но не все они нашли место в новой жизни. Зато нашли здесь — в очереди за едой. Или просто на улице. Многие из них пристрастились к бутылке. Америке они больше не нужны. Система их разжевала и выплюнула.

Его голос стал жестче, когда он заговорил о ветеранах. Чувствовалась в нем какая-то застаревшая боль.

— А у Армии спасения рук на всех не хватает, да? — тихо спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Их никогда не хватало, сынок — пастор грустно усмехнулся — Вот, люди добрые жертвуют, кто сколько может. Только нуждающихся становится все больше. В нашей стране кризис, и работу потерять очень легко. А на пособие по безработице не прожить.

Он помолчал и кивнул на дверь, ведущую внутрь дома.

— Зайдешь? Можешь посмотреть, если интересно.

Мои охранники снова напряглись, но промолчали. Мы зашли вслед за священником и огляделись на пороге большого, давно не видевшего ремонта помещения.

Внутри было тесно и шумно. Кухня, столовая, склад… все в одном зале. Волонтеры — женщины и мужчины разных возрастов — работали без остановки. На кухне гремели кастрюли, в углу кто-то чистил овощи, молодой парень открывал ножом большие армейские банки с тушенкой.