Русские, видимо, понимали, что иностранцам блюда, приготовленные по местным обычаям, могут прийтись не по нраву. Радушные хозяева готовы были помочь в решении этой проблемы. По крайней мере, Витсен пишет, что патриарх Никон, который общался с посольскими людьми, «сказал, что хочет прислать нам своего повара, чтобы приготовить рыбу по нашему обычаю. «Этому новичку, — сказал он, указывая на меня, — наверно, еще не нравится наша пища». При этом, описывая данный патриархом в одном из монастырей обед, Витсен отмечал, что некоторые блюда приготовлены «по-польски».

Еще один обед в монастыре описан следующим образом: «В доме игумена... нас угостили прекрасной рыбой, овощами, напоили хорошим красным вином и пивом; подали 10–12 блюд, все приготовлено по-польски. Последним блюдом была жареная курица, которую приготовили в нашу честь. Обычно у них на кухне никогда не появляется мясо, и мы должны были остатки взять с собой».

Возникает некоторое недоумение. Все-таки православные монастыри нельзя отнести к тем местам, где особо охотно шли на всякого рода новшества, в том числе и в области приготовления пищи. Поэтому сложно сказать, что такого польского углядел гость в монастырской трапезе. Ведь даже на обедах у царя и вельмож никаких польских блюд отмечено не было. Сам автор заметок поляком не был, и можно допустить, что не так уж хорошо разбирался в польской кухне.

Впрочем, по замечанию Якоба Ульфельдта, русские проявляли большую заинтересованность в иноземных блюдах. Вот описываемая им типичная сцена, сопровождавшая угощение послами русских чиновников: «После того как они как следует наелись и выпили по своему обычаю много меда, к столу был подан сыр. Увидев и отведав его, они попросили дать [его] им, что мы позволили. Они сразу же отдали его слугам, чтобы [те его] берегли. После этого был подан десерт, сахар, гранаты, финики, фиги, пряности, имбирь и прочее того же рода, все привезенное из Дании. Они съели из этого, сколько могли, а то, что осталось в мисках, взяли и спрятали себе в кушаки; суп же они ели, вызывая у нас отвращение, слизывая его с пальцев, так что нас чуть не рвало, как мальчишки или нищие, принимающие пищу у порога».

Можно предположить, что середина XVII века была своего рода переходным периодом, когда многие западные новшества в кулинарной сфере постепенно проникали в русскую традиционную культуру, хотя и не находили еще широкого распространения за пределами столицы.

Так, вилка в это время являлась редкостью, но при этом воспринималась как показатель высокого статуса. У Койетта читаем: «Около часу дня пришел великий вельможа, по имени князь Петр Семенович Прозоровский, с кушаньями от его величества; за ним следовали около 200 человек, несших приблизительно 100 блюд с разными кушаньями, а также разные напитки. Стол накрыли люди его величества столовою скатертью с вытканными на ней двуглавыми орлами, причем лишь для его превосходительства были поставлены позолоченная серебряная тарелка, ножик, вилка и ложка, а для остальных [одне] серебряные ложки; его превосх. велел поэтому подать [для всех] тарелки и салфетки». Как видим, вилка в качестве особого знака внимания и уважения была предложена только послу, не удостоились такой чести ни другие члены посольства, ни сопровождавший царские кушанья князь Прозоровский.