— В полном! — заявил я, поднявшись на ноги. — В Москву поехали. В архивы.
И, ни на что не обращая внимания, пошел к машине.
— В какие? — растерянно спросила девушка.
— Во все куда пустят, — честно ответил я.
Потому что обещанная четырехчасовая посмертная документалка сама себя не слепит.
Глава 29
В архивах было сложно — секретность ё*аная! От отчаяния набрал старших товарищей, они выделили по генералу для экспресс-согласований, и процесс ускорился, заняв всего сутки. Отжав себе одну из монтажных комнат «Мосфильма», закрылся там с верной Вилочкой, и мы взялись за работу. Болячка, видимо поняв, что постельным режимом по-прежнему не пахнет, отошла на задний план, ограничившись больным горлом и легким туманом в голове, который совсем не мешал заниматься делом.
— Сережа, я боюсь когда ты вот такой, — жалобно прервала Виталина многочасовую тишину, прерываемую лишь производственными звуками.
— Какой? — уточнил не сразу вернувшийся в реальность я.
— Ты молчишь! — обвиняюще ткнула она в меня пальцем.
— Укатали Сивку крутые горки, — ответил я, вклеив очередной сегмент кинохроники. — Не переживай — сам не ожидал, что гибель Никиты Сергеевича столько урона нанесет. Он же мне, по сути, ожившая картинка из учебника истории (переписывают, расширяют сегмент про Хрущева — это еще давно началось, со снятием опалы). А глядишь-ка — привык, и вот итоги, — вымученно улыбнувшись, добавил. — Ты не переживай — урон велик, но контролируем. Дай мне пару дней и будем жить по-старому. Ладно?
Кивнув, Вилка улыбнулась в ответ и воткнула мне градусник. Не мешает и ладно.
— 38.2, — укоризненно посмотрела на меня.
— По*уй, предкам в окопах тяжелее было, — отмахнулся я.
Таблеточку выпить, однако, лишним не будет.
Немного совестно — закрылся здесь с просьбой вежливо слать всех подальше, забив на остальные дела. Хочу к похоронам успеть — их на послезавтра назначили, а сегодня во «Времени» официально объявят о смерти Хрущева и расскажут о её обстоятельствах. Героем ушел дедушка Никита, почти великомучеником — за чужих детей жизнь отдать, что может быть благороднее? Всё, окончательно от «брежневской пропаганды» отмылся. А я — закреплю.
Поздним вечером совесть зашевелилась еще сильнее — бедная девушка изошла на зевки и обрела синяки под глазами.
— Ложись, сокровище мое, — с улыбкой указал на стоящий у стены разложенный диван.
— Только с тобой, — проявила она моральную стойкость.
— Четыре часа — не больше, — выставил я рамки и лично завел будильник. — Передвинешь стрелку — пожалуюсь Цвигуну! — пригрозив Виталине, сгреб ее в охапку, и мы моментально вырубились.