Кортеж втягивался через главные ворота при свете факелов. Сотня личной гвардии, закованной в сталь, обоз и княжеский возок. Город встречал государя как положено: колокольным звоном, толпами на улицах и шапками, летящими в талый снег.

Всеволод, глядя в окно возка, криво усмехался. Город демонстрировал вежливость, а ему хотелось бы покорность.

Вольный город жил по своим торгашеским законам, и князь здесь был лишь высокооплачиваемым гостем. Наёмным мечом, которого терпели ради защиты стен. Внутренние дела, налоги и суд оставались в цепких лапах посадника и веча.

Всеволод ненавидел эти порядки всей своей жесткой, воинской душой.

Много лет он обходил этот договор через Белозёрова — своего ставленника, который исправно доил город сверх меры, переправляя серебро в столицу. Схема работала безупречно, пока предыдущий глава города, хитрый лис Михаил Игнатьевич, не выкинул фокус перед самой своей отставкой.

Слободка — паршивый криминальный район, который старый посадник своим указом вывел из-под юрисдикции Вольного города и передал в личное княжеское владение. Формально — роскошный подарок государю. Фактически — ядовитый плевок в лицо Белозёрову, у которого из-под носа ушел кусок земли.

И именно на этом клочке земли теперь сидел проклятый повар. Человек, о которого споткнулся Тайный Приказ и ради которого Всеволод лично протрясся в седле и возке в такую даль.

Князь думал об этом, пока принимал хлеб-соль на крыльце Управы. Думал, пока переодевался с дороги.

А потом начался пир и думы сменились раздражением.

Пиршественный зал ломился от серебра и хрусталя. Вся верхушка города — старшины гильдий, толстосумы-купцы, местные бояре — собралась почтить сюзерена. Белозёров, статный, с умными и скользкими глазами, сидел по правую руку, источая елей. Говорил о торговле, жаловался на заморских купцов.

Всеволоду было тошно. Старая рана в боку ныла на весеннюю сырость. Лекари только разводили руками.

Князь опустил взгляд на золотое блюдо перед собой, на котором лежал запеченный гусь. Рядом на блюде покоилась слишком разваренная осетрина. Чуть дальше стояли пироги с вязигой. Вроде бы дорого и богато, но невыносимо пресно. Он ковырнул вилкой бледное мясо, пожевал и с трудом проглотил, запив вином. Хоть вино не подкачало и то хлеб.

Он поймал напряженный взгляд Оболенского на дальнем конце стола и коротко кивнул.

— Благодарю за стол, бояре, — Всеволод поднялся, обрывая Белозёрова на полуслове. — Дорога вымотала. Буду отдыхать.

Посадник не стал удерживать — знал свое место. Только низко поклонился, скрывая досаду.