— Те, кто сидит в Совете и делит власть — да, не дадут, — согласился я. — Но помимо десятка жирных котов в Совете, в городе есть сотни средних торговцев. Владельцы мануфактур, крупные суконщики, хозяева мельниц. Те, кого Еремей Захарович сейчас начнет нещадно доить, чтобы покрыть свои расходы. Они уже понимают, что при новом градоначальнике им дышать станет только тяжелее.
Я положил ладони на стол.
— Скоро я объявлю новый ужин в Веверине. Вы составите список из самых перспективных, но не входящих в ближний круг Белозёрова купцов, ну и я добавлю уже известных вам по прошлым ужинам людей.
Я посмотрел на бывшего посадника.
— Ваша задача, Михаил Игнатьевич — убедить их, что Слободка — это свободная экономическая зона. Белая земля, до которой у Белозёрова коротки руки. Покажите им чертежи будущей ярмарки. Объясните, что те, кто вложит золото сейчас, получат лучшие места под торговлю и нулевой налог на первое время работы.
— А твоя задача? — поинтересовался Ярослав.
— А моя задача — сломать их волю через их желудки, — ответил я абсолютно серьезно.
Старик кивнул с предвкушением глядя на меня. Он, как никто другой, понимал, как виртуозно можно играть на людской жадности.
Я встал из-за стола и подошел к окну.
— Белозёров только завтра начнёт осаду, а мы к ней уже готовы.
Глава 6
Еремей Захарович Белозёров вошёл в кабинет посадника и остановился на пороге.
Много лет он бывал здесь как проситель. Человек, который склоняет голову и ждёт милости от того, кто сидит за этим столом. Много лет смотрел на это кресло с высокой спинкой и думал о том, как несправедливо устроен мир. Михаил Игнатьевич — старая развалина, которая давно выжила из ума — сидел здесь, а он, Еремей, хозяин городской торговли, вынужден был стоять перед ним и кланяться. Договариваться и выпрашивать.
Теперь всё изменилось.
Белозёров прошёл через кабинет, провёл пальцами по краю стола, отполированного локтями поколений посадников. Погладил резную спинку кресла. И сел.
Удобное, широкое кресло сделанное для человека, который привык командовать, приняло его как своего. Еремей откинулся назад и положил руки на подлокотники. Окинул кабинет глазами хозяина.
Вот они, стены, которые помнят столетия городской истории. Карты с торговыми путями, шкафы с реестрами и грамотами, вот окно, из которого виден весь город — его город, отныне и навсегда. Сколько раз он представлял себе этот момент, лёжа ночью без сна и считая обиды? Сколько раз клялся себе, что однажды займёт это место?
И вот — занял.
На столе, в специальном углублении, лежала посадничья печать. Еремей взял её в руку и взвесил на ладони. Любой документ, скреплённый этой печатью, становился законом. Любое его слово, подтверждённое этим серебром, становилось волей города.