Угрюмый топтался рядом, щурясь на железную дверцу. Ярослав с Ратибором и десятком своих дружинников заняли длинные лавки под навесом. Варя вывела на крыльцо сонную, но уже жадно принюхивающуюся детвору. Маленький пир победителей посреди осаждённого района.

— Ну чего ты тянешь, Саня? — пробасил Щука, сглатывая слюну. — У меня от этого запаха сейчас живот к позвоночнику прилипнет.

— Терпение, — я натянул толстые кожаные рукавицы. — Время и дым не терпят суеты.

Я взялся за раскалённую ручку и распахнул дверцу коптильни.

В морозный воздух вырвалось облако горячего пара, от которого толпа на дворе дружно выдохнула. На широких железных решётках лежало то, над чем мы колдовали со вчерашнего дня.

Я взял деревянную доску и начал выкладывать мясо. Сначала говяжья грудинка, покрытая угольно-чёрной пряной коркой из крупной соли, дроблёного перца и специй. При каждом движении она подрагивала, как плотное желе. Затем пошли длинные ленты свиных рёбер — блестящие от вытопленного жира, с обнажившимися на палец косточками, потому что мясо от долгого томления сжалось. И, наконец, гора куриных крыльев, покрытых тёмно-золотистой корочкой, липкой от карамелизовавшегося мясного сока.

Я со стуком поставил доску на длинный стол посреди двора. Толпа непроизвольно сделала шаг вперед.

Взяв свой лучший шеф-нож, я примерился к грудинке. Лезвие провалилось сквозь чёрный панцирь специй без малейшего сопротивления, словно в тёплое сливочное масло. За ножом тут же хлынул прозрачный, блестящий сок, заливая деревянную доску. На срезе, прямо под чёрным краем, красовалось идеально ровное, ярко-красное «кольцо дыма» — химическая реакция азота и мясного белка, знак высшего пилотажа.

Затем я взял полосу свиных рёбер. Нож даже не понадобился. Я просто ухватился за крайнюю косточку, чуть провернул её пальцами и вытащил из мяса абсолютно чистой.

— Налетайте, — коротко скомандовал я, отступая на шаг.

Дважды повторять не пришлось.

Детвора, сметая всё на своём пути, накинулась на крылья. Варя только успевала раздавать им чистые тряпицы, чтобы не перепачкались, но они уже были по уши в липком соке, довольно урча и обсасывая суставы.

Ратибор, как человек основательный и военный, вилкой подцепил ломоть грудинки. Откусил. Его суровое лицо вдруг дрогнуло, а челюсти замерли. Он медленно опустил глаза на мясо в своей руке, словно видел его впервые, а потом перевёл взгляд на Ярослава, который уже уплетал вторую порцию.

— Княжич, — негромко, но очень веско сказал воевода. — Если в столице узнают, что можно так готовить обычную корову, половина княжеских родов переедет жить на Север. Это же… это не говядина, а грех какой-то.