— Смогу.
Ёсио хлопнул меня по плечу, а затем сел на камень. Он достал из мешка кусок вяленого мяса, разломил пополам, протянул мне.
— Тогда дождемся глубокой ночи и начнем. Мы будем здесь до рассвета. Если не вернёшься, то…
— Я вернусь.
— Хочется верить…
Мы сидели в темноте, слушая, как ветер поёт в расселине. Кэнскэ устроился у входа, положив лук на колени: его пальцы перебирали тетиву, будто он собирался сыграть нам пару аккордов. Где-то далеко внизу кричала ночная птица — коротко, отрывисто, словно выдыхала то, что не могла больше держать в груди.
Я зажал зубами твердый кусок мяса и откинулся на спину, глядя в узкую полоску неба над расселиной. Звёзды казались трещинами в старой керамике, которые мастер залил золотом: они светились в небе, напоминая, что красота всегда неполна. От них столетиями шёл обреченный свет, который всё равно не успевал согреться по дороге… Загадочно и печально…
— До начала операции — три часа, — сказала Нейра. — Рекомендую восстановить силы.
Я послушно закрыл глаза…
Глава 6
"Путь самурая — это смерть.
Но прежде чем умереть, нужно сделать своё дело!" — Ямамото Цунэтомо («Хагакурэ», начало XVIII века)
Нейра сработала по принципу будильника: под веками загорелось мягкое зеленоватое свечение, глаза слегка защипало, и я очнулся.
—Время 2:40. Окно уязвимости появится через двадцать минут. Выдвигаемся…
Ёсио и Кэнскэ сидели у входа и вглядывались в темноту. Младший шептался с луком, пальцами выпрашивая у тетивы её тайны. Старший же просто замер, превратив неподвижность в своё кредо.
— Пора, — прокряхтел я, поднимаясь. Тело отозвалось тупой болью в мышцах — дневной переход дался мне еще тяжелее, чем я изначально думал.
Кивок Ёсио оказался едва различимым — ночь почти полностью украла это движение, однако звёзды успели подсветить его лицо, и в этом неверном серебряном свете оно выглядело слишком спокойным и добрым.
— Если что-то пойдёт не так — сразу уходи. Твоя жизнь важнее этих чертежей.
— Понимаю.
— Если тебя схватят — ты ничего не видел. Ни нас, ни совет, ни тропы… Ты просто заблудился в горах. Понял?
— Да понял я, понял…
Я коснулся меча — он отозвался на мою руку, как старый друг. Клинок скользнул из ножен без единого звука: масло, которым я щедро смазал сталь перед выходом, сделало своё дело… При свете звёзд лезвие выглядело куском ночи, выкованным в клинок, — лишь волнистая линия закалки мерцала, словно память об огне, который когда-то дал этой стали душу. Я провёл пальцами по оплётке рукояти, проверяя каждый виток: кожа лежала плотно и надёжно, как слова человека, который никогда не лгал…