Я молчал, не зная, что ответить.
— Красивая девушка, — продолжил Нобуру. — Умная. С характером. Такая просто так шпильку не оставит. Это знак, Кин. Она тебя выбрала.
— Но она ушла, — возразил я. — И неизвестно, вернется ли.
— Вернется, — твердо сказал старик. — Такие всегда возвращаются. Уж я то знаю. Когда женщина оставляет воину свою шпильку, она либо хочет, чтобы он вернулся к ней, либо чтобы не забыл дорогу к её сердцу. А бывает, что и то, и другое сразу.
Я вытащил сверток, развернул шелк. Птичка на шпильке блеснула в свете очага- маленькая, изящная, с расправленными крыльями.
— Ласточка, — сказал Нобуру, приглядевшись. — Это хороший знак. Ласточки всегда возвращаются в одно и то же гнездо. Сколько бы ни летали за моря, весной прилетают обратно.
— Ты думаешь, она вернется весной?
— Не знаю, — честно ответил старик. — Может, раньше. Может, позже. Но вернется. Такие, как она, не забывают. Уверен, ваши пути еще не раз пересекутся.
Я снова завернул шпильку, спрятал на груди.
— Ты ее любишь, Кин? — спросил Нобуру прямо.
Я задумался. Люблю? Я знал ее всего ничего. Несколько разговоров, один вечер у костра, ее песня, ее взгляд. Но внутри росло что-то большое и теплое, как огонь в очаге. Что-то, чего я не испытывал никогда раньше.
— Не знаю, — ответил я честно. — Но я хочу ее увидеть. Хочу услышать ее голос. Хочу, чтобы она была рядом.
Нобуру улыбнулся:
— Это и есть любовь, Кин. Когда не знаешь, но хочешь быть рядом. Когда готов ждать и искать. Когда ее образ греет тебя в холода. — Он вздохнул. — Береги это чувство. И помни: любовь — это не только радость. Это еще и страх потерять. И боль, если потеряешь. Но без нее человек — как корабль без паруса… Никогда не доплывет до нужного берега.
— Ты знаешь, о чем говоришь… — бросил я.
— К великому несчастью, мой мальчик. — эхом отозвался старик. — К великому несчастью…
Глава 3
Конфуций сказал: «Если ученик не превзойдёт учителя, он не выполнит своего предназначения. Если учитель боится, что ученик его превзойдёт, значит, он не выполнил своего долга.»
Старик бодро шагал впереди, будто скинул лет двадцать… Его посох мерно постукивал по камням, он напевал себе под нос веселую мелодию, и эта идиллия эхом разносилась по тропе.
Три дня минуло с тех пор, как мы покинули Танимуру, и с каждым часом дорога уводила нас всё глубже в объятия осенних лесов, где клены еще горели редким багрянцем, а ветер сочинял безрадостную элегию.
Воздух был плотным и осязаемым. Он цеплялся за язык, оставлял привкус сосновой смолы и той неуловимой горчинки, которая, обычно характерна для чистого горного ручья, пробившегося сквозь известняк.