Мунтадир смерил ее уверенным взглядом:

– Я эмир Дэвабада. Неужели ты и вправду думаешь, что мимо меня мог пройти тот факт, что моей жене пишет письма другой мужчина.

Его ответ вызвал вспышку ярости у Нари.

– Какой милый способ напомнить мне, что ты наводнил шпионами мои покои. Они наверняка люди талантливые и уже сообщили тебе, что эти письма немедленно сжигаются на моем алтарном огне?

– Не совсем чтобы немедленно, – возразил Мунтадир.

Нари опустила глаза. Ох уж этот Али с его глупыми письмами. Он начал писать ей после его отправки в гарнизон в Ам-Гезире. Писал он нечасто и, вероятно, подозревал, что его письма перехватят, а потому не решался писать о той ночи в лодке. Его письма были почти безличными рассуждениями (похожими на их дружбу поневоле), которые привлекали ее своей трогательной наивностью и остроумием. Описание древних руин, рассказы о местных целебных травах, всякие новости, какие доходили до него из соседнего Египта, истории про обитающих поблизости людей.

Это были вполне приземленные письма, но заканчивались все они одинаково – словами, написанными в приближенной транскрипции египетского диалекта, которому она его научила: «Мне бесконечно жаль. Молю господа, чтобы даровал тебе немного счастья».

Даже если бы ее не беспокоило, что ее мысли могут быть перехвачены, Нари все равно не стала бы отвечать ему. Она не доверяла влечению своего сердца, которое все еще тянулось к Али – ее врагу во всех смыслах. Если бы не эта ее тяга, она, возможно, заметила бы, с каким спокойствием он ждал солдат в ту страшную ночь, и не стала бы молить его бежать вместе с Дарой и нею.

Нари скрестила руки на груди:

– Ты вроде бы говорил о подарке, а не допросе. Мы можем уже перейти к подарку?

Мунтадир закатил глаза, но протянул ей книгу в тканевой обертке. Нари осторожно развернула подарок и на обложке книги увидела стилизованное изображение крылатого льва – шеду, символа ее семьи, – рычащего на восходящее солнце. На первой странице был изображен сад, знакомый ей в мучительно мельчайших подробностях, на следующей она увидела красивого всадника в седле.

– Это рисунки твоего дядюшки, – сказал Мунтадир. – Он, помимо всего прочего, был хорошим художником. В этом дворце немногие могут оценить искусство дэвов, но я всегда считал Рустама талантливым.

Он и в самом деле был талантлив. Нари мало что понимала в живописи, но даже она видела искру, какую ее дядюшка умел разглядеть в том, что переносит на бумагу: мерцание украшений на ярком костюме танцовщицы, усталая сутулость старого ученого в окружении стеклянных фиалов.