И Мунтадиру когда-нибудь придется делать то же самое.

Тошнота подступала к его горлу.

– Я… я должен отвести Джамшида в Цитадель.

Другого повода, чтобы уйти, он придумать не смог.

Гассан поднял руку:

– Ступай с миром.

– Твоими молитвами.

Мунтадир, пятясь к выходу, прикоснулся к сердцу, потом ко лбу.

Джамшид все еще ждал его и демонстрировал прежнюю восторженность. Он вскочил на ноги, словно кто-то прикоснулся к нему горячим углем.

– Эмир!

– Пожалуйста, прекрати это. – Мунтадир потер голову. У него не было ни малейшего желания идти в Цитадель. Несмотря на обещание, данное отцу, единственное, чего ему хотелось, это залить вином их разговор и воспоминание о крике боли Али и печальных глазах Зейнаб. Но его обычные компаньоны по чаше, скорее всего, еще мучились похмельем в своих кроватях, а Мунтадир достаточно хорошо знал собственные слабости, в том числе и ту, которая не позволяла ему пить в одиночестве.

Он скосил глаза на Джамшида:

– Твой сан не запрещает тебе пить вино?

Джамид недоуменно посмотрел на него:

– Нет.

Тогда ты идешь со мной.

ДЖАМШИД ПРОШЕЛ ПО ВСЕЙ ДЛИНЕ РЕЗНОГО ДЕРЕВЯННОГО БАЛКОНА.

– Вид просто удивительный, – восхищенно сказал он. – Отсюда виден весь Дэвабад.

Мунтадир застонал, делая попытку подняться с подушки, но так и остался на ней. Какой бы прекрасной ни была столица внизу, у него не было ни малейшего желания смотреть на город, тираном которого он должен был стать.

Джамшид повернулся к нему, встав спиной к перилам:

– Что-то случилось, эмир?

– Почему ты спрашиваешь?

– У вас печальный вид. А я слышал, что вы разговорчивый.

Мунтадир посмотрел на него в полном недоумении. Люди никогда не спрашивали у эмира Дэвабада о причинах, если видели его печальным. Даже его ближайшие сподвижники не разговаривали с ним так свободно. Нет, они бы, конечно, обратили внимание на его замкнутость, но не осмелились бы задавать вопросы. Они бы предпочли сочинить стихи, восхваляющие его, или попытались бы его отвлечь, а в это время стали бы незаметно разбавлять его виной водой.

Но Мунтадир не находил в себе раздражения. В конечном счете дворцовый этикет не изучали в Большом храме дэвов.

– Расскажи мне о себе, – сказал он, игнорируя вопрос. – Почему ты хочешь отказаться от сана? Ты перестал быть верующим?

Джамшид отрицательно покачал головой:

– Нет, я по-прежнему верующий. Но я подумал, что стать затворником и изучать пыльные тексты – не лучший способ послужить моему народу.

– И твой отец согласился? Каве казался мне таким ортодоксом.

– Мой отец уехал в Зариаспу по семейным делам. – Джамшид так сжал чашу с вином, что костяшки пальцев у него побелели. – Он еще не знает.