– Мне нравится твой акцент. – Он отхлебнул вина. – Почему вы уехали из Зариаспы?

– Мой отец хотел, чтобы я учился в Большом храме. Так, по крайней мере, он говорит. – Джамшид сделал глоток из своей чаши, устремив взгляд в небеса. – Я подозреваю, что ему было легче начать здесь все заново.

– Ты что имеешь в виду? – спросил Мунтадир, его любопытство брало верх над инстинктом немедленно последовать приказу отца.

Джамшид посмотрел на него удивленным взглядом:

– Моя мать… я думал, вы знаете.

Мунтадир поморщился. Он знал, а потому говорил неловкими, неуклюжими словами.

– Прости. Твоя мать умерла, когда ты был маленьким, верно? Я не хотел поднимать эту тему.

– Я не возражаю. Правда. Я ни с кем не говорю о ней. И отец отказывается говорить. – Его лицо потемнело. – Он умерла, когда я родился, и они не были женаты. Я думаю, она была служанкой, но никто не говорит мне про нее. Стыдятся.

Мунтадир нахмурился:

– Почему? Ты носишь имя отца. Неужели этого недостаточно?

– Для дэва недостаточно. Мой народ одержим своими корнями. – Он допил все, что оставалось в его чаше. – Это определяет то, чем мы занимаемся в жизни, с кем заключаем браки… все-все, – говорил он легко, но Мунтадир отметил мимолетную гримасу боли на его лице. – А у меня половина моих корней отсутствует.

– Может быть, это означает, что у тебя развязаны руки и ты можешь сам творить свою судьбу. Может быть, это дар, – тихим голосом сказал Мунтадир, думая об Али и Зейнаб.

Джамшид замер, выражение его лица посерьезнело. А в его голосе, когда он заговорил, зазвучала торжественная нотка.

– Я слышал… что вы становитесь чрезвычайно поэтичны, когда выпьете.

Глаза Мунтадира широко раскрылись, кровь прилила к его щекам. Неужели Джамшид только что… оскорбил его? Он был потрясен. За пределами семьи никто не осмеливался говорить с эмиром Дэвабада в таком тоне. Вероятно, они опасались, что король казнит их за это.

Но, поскольку глаза Джамшида шутливо сверкали и с его губ сорвался смех, Мунтадир ощутил вовсе не ярость. Он сам не знал, что ощутил. Он чувствовал странную легкость в груди – чувство, незнакомое ему прежде.

Он не сомневался, что ему понравилось услышанное.

Но при этом он все же попытался изобразить негодующий взгляд.

– Твой отец все же прав, что переживает из-за твоих манер, – отбрил его Мунтадир. – И это еще мягко сказано, засранец ты гребаный.

– Тогда мне крупно повезло, что я поступил к вам на службу. – Джамшид ухмыльнулся, и Мунтадир начал по-настоящему опасаться, что задача, поставленная перед ним отцом, будет куда как труднее, чем он опасался вначале. – У вас будет много времени обучить меня.