Но уровнем своей известности де Арсиньи мог поспорить со многими аристократами, ибо их много, а врач короля Карла VI один. Да, пиком карьеры сего ученого мужа стало многолетнее лечение именно этого монарха, страдавшего от невыясненного ментального расстройства. Более трех десятилетий короля мучили приступы, во время которых он был абсолютно недееспособен и слабо понимал, где он и что он. В это время он представлял опасность и для себя, и для окружающих. От членовредительства августейшую особу оберегали, заперев в специальные покои, где на окнах стояли решетки и не было решительно ничего, чем он мог бы себя убить. Через два-три месяца приступ проходил, и король вновь становился абсолютно вменяемым. Но длилось это недолго: месяц-другой. Приближение приступа несчастный монарх чувствовал за несколько дней, спешил в Париж, призывал врача и запирался в тех особых покоях.

Болезнь короля делала его несчастнейшим человеком на земле, ведь, как я уже говорил, в месяцы просветления он прекрасно все понимал и был очень недурным королем. Вся Франция возносила молитвы о его здоровье, и, как писал Жан дез Юрсен, двор заливался слезами сочувствия, плача о судьбе своего доброго короля.

И одним из ближайших людей, видевших эту трагедию монарха, был наш герой — врач Гийом де Арсиньи. А то, что он видел, можно описать как невероятно красивую и горькую иллюстрацию к известной максиме о тщете мира: король, который то чувствует себя стеклянным, то по полгода отказывается стричься и мыться, и лакеям приходится насильно мыть короля, который, приходя в себя, горько плачет о своей судьбе и просит у Господа милости к своей бедной стране.

И это не могло не отразиться на самом враче, который, конечно, помогал королю, облегчая его приступы, но так и не смог излечить его от само й болезни.

Именно эта тщета мира, человек, каков он есть — кости, кожа и прочее, — и явлена нам в надгробии сего ученого мужа, опочившего на девяносто четвертом году жизни.

Надгробие Гийома де Арсиньи

1394. Wikimedia Commons

Создание этого надгробия, автором идеи которого был сам мэтр Гийом, — такое же шокирующее для его эпохи событие, как и первое анатомирование человека, проведенное маэстро де Луцци. В нем нет ничего от благородной иконографии эффигий. Тело покойного изображено очень реалистично. Именно так и должно выглядеть тело мертвого старика, испустившего последний вздох: устало и как-то безнадежно.

Оно выглядит так, словно иллюстрирует фразу etsi Deus non daretur. Ее пару веков спустя скажут философы, когда, рождая европейскую науку, попытаются вывести неизвестную константу Творца из мирового уравнения и будут решать его, как «если бы Бог не был дан». Но то, что сформулируют философы позднего Средневековья, гораздо раньше выразят художники жанра транзи.