Глава 23
Корабль прибыл через час. Два этажа надстроек, скошенная корма, одна широкая труба с лёгким наклоном назад. Корпус отливал белизной даже в кромешной темноте ночи.
Девяносто три метра в длину, если память не врёт, тринадцать с половиной в ширину. Я опустил трубу и потёр переносицу.
Лайнер или точнее паром «Донья Пас», 1987 год. Я помнил его историю, на тот момент мне было тридцать два года. В «Известиях» короткая заметка: филиппинский паром столкнулся с танкером, полторы тысячи погибших. Советская пресса такое любила, где-то далеко, не у нас, можно поохать и забыть, а уже потом, много позже, я узнал цифру пострашнее: четыре с лишним тысячи, перегруз втрое против проектной вместимости. Билеты продавали на палубу, в проходы, на ступеньки, куда угодно, лишь бы деньги несли. Когда танкер пропорол борт, люди горели заживо в коридорах, потому что пробиться к шлюпкам через толпу было нереально.
Сейчас судно шло мягко, без крена, огонь не рвался из иллюминаторов, с палубы не прыгали люди. Корабль выглядел так, будто совершал обычный ночной рейс.
Я наклонил линзу и сделал коридор, разогнав туман. Две шлюпки отделились от борта и пошли к острову, а я уже спускался к берегу.
Первая лодка ткнулась носом в камни, двое матросов выпрыгнули на берег и принялись молча выгружать поклажу: мешки и по виду довольно тяжёлые. Один развязал горловину, показал содержимое. Картошка. Следом полетел мешок помельче, с морковью. Я стоял, привалившись к копью-костылю, и смотрел, как растёт гора припасов. Вот бутыль с подсолнечным маслом, литра полтора в тёмном стекле, коробка восковых свечей, спички, целая упаковка бинтов и штук десять стеклянных бутыльков с перекисью водорода.
Матрос постарше шагнул ко мне и протянул маслёнку.
— Угости закурить, смотритель.
— Не курю, — я покачал головой. — Все пассажиры на борту? Все четыре тысячи триста?
Матрос сжал ручку маслёнку в кулаке. Пауза вышла неловкая.
— Не все смирились со смертью, кто за борт сиганул, кто иначе покинул этот мир.
Я посмотрел на лайнер.
— А капитан? Как живёт с этим?
— Не смирился, отмаливает, — матрос кивнул на мешки. — Всегда щедро благодарит смотрителей.
Взгляд его упёрся в ледяную глыбу с акулой внутри.
— А это что за экспонат?
— Современное искусство, — усмехнувшись, сказал я.
Матрос захохотал, хлопнув себя по колену.
— Хорошо, смотритель! — и направился к лодкам.
— Слышь, — окликнул я. — Лишние билеты-то матросы продавали?
Он замер на полпути, спина под бушлатом заметно напряглась.
— Не трави душу, смотритель.
Он забрался в шлюпку, взмахнул рукой, и обе лодки отошли от берега. Я постоял ещё немного, глядя им вслед. Хоть мне и не нравилась эта мысль, но матрос, пожалуй, прав. Меня здесь поставили не для того, чтобы судить, здесь люди уже несут свой крест.