Повисла неловкая пауза.
– Теперь далековато вы от меня живёте, – кашлянув, сказал Василий.
– Да, сюда только поезд пока ходит.
Он улыбнулся, показав белые зубы.
– Поезд… Не думай, что меня это остановит. – В его глазах вспыхивали и гасли искорки. – Нет ли у тебя фотографии?
– Есть, сейчас…
Вика открыла сумочку и показала ту самую фотографию, где она стояла, оперевшись на жардиньерку, в красивом платье и с причёской «виктори роллс».
– Ты удивительная, словно нездешняя… – сказал Василий, рассматривая карточку, – в твоих глазах есть какая-то загадка. Признаюсь тебе: эту фотографию я много раз видел в окне фотоателье. Смотрел и думал: неужели эта девушка настоящая? Живёт в этом городе, ходит по этим улицам? Даже не верилось…
– Я самая обыкновенная, – смутилась Вика.
– А потом увидел тебя в своём кабинете, – продолжил Василий. – Меня предупредили, что сестра одной больной придёт поговорить. Я опаздывал – такой суматошный день выдался – зашёл в кабинет и увидел ожившую копию той фотографии. Поэтому так по-дурацки себя вёл.
– Ты вёл себя замечательно… – прошептала Вика.
Василий убрал карточку во внутренний карман пиджака:
– Вот тут она у меня будет лежать, возле сердца…
Глава 11
Вика стала вести дневник, досадуя, что поздно спохватилась – раньше надо было, раньше. Она опустила светомаскировочную штору, включила люстру с жёлтым абажуром и открыла первую страницу серой клеёнчатой тетради.
«27 июня 1942 г.
Я начала работать в детской поликлинике. От поликлиники до дома, где нам дали комнату, – два шага. По документам считается, что я принята окулистом. На деле же я и педиатр, и отоларинголог, и инфекционист, и много кто ещё.
Медсестра моя, Любовь Ивановна, – дама пожилая и суровая. Ей, может, неприятно работать с какой-то девчонкой, годящейся ей в дочери, но она молчит, только губы поджимает на замечания.
Среди моих профильных пациентов в основном дети с конъюнктивитами и блефаритами. Травмы глаз пока редки, к счастью.
6 июля 1942 г.
Звонил Василий, пригласил в театр. Это просто катастрофа: мне нечего надеть! Нет рядом Ляли, которая бы ужаснулась: “Да ты что! В театр! В брюках?!” Валя предложила взять что-нибудь из её гардероба. Я взяла белое платье в синий горох, заплела французскую косу.
Опера была бесподобна. На этот раз мы сидели с Василием рядом, и он держал мою руку в своей. Да, это была самая лучшая опера (улыбающийся смайлик).
На обратный поезд я не успевала. Было заранее оговорено, что я заночую у Василия. Он живёт в коммуналке недалеко от театра. К нему никого не подселили только потому, что комната одна, к тому же небольшая. Мы прокрались по тёмному коридору, стараясь не привлекать внимание любопытных соседей, он открыл комнату и захлопнул дверь.