О нет. До пыток дело так и не дошло — у ИСБ имелись гораздо более надежные способы получения информации. Сыворотка правды — убойная смесь из природных и магически обработанных ингредиентов — вот уже несколько томительно долгих часов упорно ломала его волю, и Леман не знал, сколько еще сумеет ей противиться в попытке сохранить то единственное, что было важным.

Главное не раскрыть рта. Ни для ругательств, ни тем более для стона.

Леман не понаслышке знал, что стоит только начать говорить, как потом остановиться будет невозможно. Поэтому он молчал. Усиленно отстранялся от происходящего. Давил то и дело подкатывающую к горлу тошноту, не обращал внимания на боль. Не отвечал на вопросы. Не исполнял приказы. Он заставил себя не реагировать. Приучил себя к мысли, что все равно умрет. Впал в состояние почти что транса и в какой-то мере — да, постарался уйти от суровой реальности, но так гораздо легче. И надежнее к тому же, потому что в ином другом состоянии он бы непременно сломался, и вот тогда шансов у Лу точно бы не осталось.

В какой-то степени Леман был даже благодарен иэсбэшникам, что перед началом допроса его накрепко привязали к стулу. Веревки позволяли ему хоть как-то удерживать тело в вертикальном положении, потому что в противном случае он бы уже грохнулся на пол и валялся в ногах у дознавателей, как самый обычный, смертельно уставший и бесконечно больной старик, у которого не осталось ни сил, ни желания бороться.

Лет сорок назад он еще мог бы оказать достойное сопротивление. Лет сорок назад у него еще не болела спина, не ломило по утрам кости, да и искалеченная нога не давала о себе знать в самое неудобное время.

Она и сейчас его беспокоила, не позволяя окончательно забыться. Но, с другой стороны, боль стала той самой опорой, за которую он пока еще мог держаться, и именно она подсказывала, что он по-прежнему жив.

Когда сквозь короткое забытье снова пробился чей-то настойчивый голос, Леман мотнул головой, пытаясь его отогнать.

Легкого укола в плечо он даже не почувствовал — сколько их уже было за сегодня? Потом голос стал настойчивее, громче. Он постоянно что-то повторял, теребил, спрашивал. Но Леман даже не прислушивался. И глаза решил не открывать, потому что старательно удерживаемый перед внутренним взором образ дочери давал ему силы жить дальше. Не позволял отвлекаться ни на что иное. И даже боль не могла выбить его из состояния сосредоточения, просто потому, что к боли он давно привык. А вот семью не хотел потерять ни при каких обстоятельствах.

Поэтому он вспоминал Лу, в том числе и тогда, когда та была еще маленькой. Их редкие встречи. Ее задорный смех, который так напоминал смех его единственной внучки. Еще она была похожа на мать… Так, что когда он впервые увидел ее взрослой, то ненадолго оторопел и поневоле вспомнил те несколько счастливых лет, что подарила ему рано ушедшая к богиням супруга.