— Нина, — представил её Гордеев, когда на первом привале она опустилась рядом с Гришей и Кочергиным. — Лекарка наша. Только лекарство у ней — йод да жалость.

Нина не обиделась. Глянула на тугую, грамотную повязку Корнева — и руки у неё были уже на сумке, подавала бинт, прежде чем он просил.

— Где так научились вязать? — спросила тихо. — Я так не умею.

— Научу, — сказал Корнев. — Толковая — научишься быстро.

Они шли весь день, по лесу, в обход дорог, и к вечеру забились в овраг под выворотень, замаскировались лапником. Костра не жгли — дым. Ели всухомятку: сухарь, мёрзлый, с одного на двоих.

Корнев сидел у волокуши, держал руку на пульсе Гриши — частит, но ровно, держится мальчишка — и слушал, как переговариваются вполголоса бойцы. И из их слов складывалась картина, которую он и так знал, но теперь она наполнялась лицами.

— …второй день связи нет, — это Жуков, шёпотом. — Где наши, где немец — никто не знает.

— Знамо где немец, — отозвался кто-то. — Кругом немец.

Гордеев подсел к Корневу, протянул половину сухаря.

— Ешь, доктор. Лечить будешь — самому силы нужны. — Помолчал, грызя свою половину. — Десятое нынче. Октября. Если не сбился со счёту.

Десятое октября сорок первого.

Корнев молча взял сухарь. Вот и дата. Вяземский «котёл» сомкнулся пятым-седьмым. Прорыв у Богородицкого — в ночь на двенадцатое. Послезавтра. Большинство этих людей… Он оборвал мысль. Думать об этом длинно сейчас — роскошь, которой нет. Есть раненые, есть ночь, есть немец кругом. По одной задаче за раз.

— Послезавтра будет приказ на прорыв, — сказал он тихо. — Пойдут все разом. На север и на запад.

Гордеев перестал жевать.

— Откуда знаешь?

— Чую, — сказал Корнев. — Иначе тут нельзя. Сидеть в мешке — конец. Значит, пойдут.

Старшина посмотрел на него тем самым взглядом, но ничего не сказал. Сунул остаток сухаря за щёку, поднялся:

— Моя стража. Спи, доктор. Завтра тяжко будет.

Корнев не спал. Сидел у раненых, менял Гришину повязку при свете прикрытого Нининой ладонью огонька, и сама Нина сидела рядом, не уходила, смотрела, как он работает, и училась молча.

А за полночь он услышал.

Сначала — раньше всех. Двенадцать лет он спал вполуха, ловя сквозь сон сигнал монитора, шаги сестры, чужой стон; и сейчас сквозь шум вершин он поймал чужое — ровный, негромкий лязг, ритм шага, не звериного, человечьего, и тихую, отрывистую речь. Не русскую.

Он тронул Гордеева за плечо раньше, чем сам понял, что делает. Старшина проснулся мгновенно, без звука, и Корнев одними губами:

— Идут. С той стороны. Человек шесть-восемь. Немцы.

Гордеев секунду слушал темноту — и Корнев увидел, как тот понял: доктор поймал раньше него, охотника. Старшина не стал спрашивать откуда. Беззвучно тронул ближних — ладонь к губам, ладонь к земле: тихо, всем лежать. Одиннадцать человек вжались в палую листву, в грязь, в ничто. Кочергин в забытьи застонал — Нина зажала ему рот ладонью, прижалась щекой к щеке, шепча на ухо что-то бессловесное, и он затих.