Они вышли из перелеска в сырые сумерки. Поле в последний раз жило перед ночью: жгли последние документы, прощались, кто-то писал записку и совал в гильзу, кто-то молился, кто-то точил штык. Гордеев нагнал Корнева, пошёл рядом.

— Ты что там полковнику напел, доктор? — спросил он тихо. — Я в дверях стоял, слышал краем. Про болото, про ручьи.

— Дорогу напел. Которой меньше народу ляжет.

Гордеев помолчал.

— А Спивак? — спросил. — Старик-то.

— Остаётся. С теми, кого не унести.

Гордеев кивнул — он понимал, что это значит, без слов. Они шли через поле, мимо тысяч людей, которым через несколько часов идти в темноту на пулемёты, и Корнев знал про эту ночь то, что знал, и впервые это знание было не только горем. Он переломил коридор. Он не спасёт всех — всех не спас никто, и он не спасёт. Но тех, кто пойдёт северо-западом, через болото, вместо северной дороги, — будет больше. Считаными тысячами, может. Он сдвинул эту ночь. Чуть-чуть. На несколько тысяч жизней.

— Нина где? — спросил он.

— Раненых вяжет к прорыву. Ждёт тебя.

— Идём. — Корнев закинул за спину трофейный автомат — MP-40 с двумя запасными магазинами, разжился на поле, трофеев тут хватало; не место сейчас врачу без оружия. — До темноты час. Готовимся.

На западе, низко, взлетели и медленно опустились две красные ракеты.

Сигнал.

* * *

Две красные ракеты ещё не догорели, когда на севере встал ад.

Туда ушёл отвлекающий удар — добровольцы, поднявшиеся с криком «ура» на пристрелянные пулемёты, чтобы оттянуть на себя огонь и дать остальным уйти. Корнев слышал это «ура» — не победное, отчаянное, последнее — и слышал, как немец встретил его всей силой: засветились ракеты, ударили пулемёты, миномёты, всё разом, и северный край поля заклокотал белым и красным.

А основная масса в этот миг беззвучно потекла на северо-запад. К болоту. К ручью. Туда, где не ждали.

— Не толпиться! — хрипел Гордеев, ведя своих по дну лощины, по колено в жиже. — Растянись! Кучей пойдёшь — на пулемёт ляжешь весь! За мной, след в след, тихо!

Их было человек двадцать — остатки роты Гордеева и веденеевской группы, и при них раненые: Гришу несли на волокуше двое, Кочергина вели под руки. Нина шла рядом с волокушей, придерживая Гришу. Корнев замыкал, с MP-40 поперёк груди, оглядываясь назад, на гремящий север, откуда тянулись отсветы.

План работал. Немец вцепился в северную приманку и держал её зубами, поливая поле, а здесь, на болотистом левом краю, было пусто — только грязь, тьма и сотни людей, утекающих в неё ручьями.

Но Майнхард был не дурак.

Корнев понял это, когда впереди, левее, там, где лощина выходила к болоту, взвилась осветительная ракета — не северная, а здесь, на их фланге, — и качнулась в небе, заливая мертвенным светом мокрое поле, чёрные фигуры на нём, камыш, воду. И в этом свете ударил пулемёт. Один, потом второй. Не лоб — фланг. Охотники Майнхарда не держали глухой стены на севере; они стерегли именно это — обходные тропы, болото, то, куда пойдёт умный.