Блиндаж. Молния. Он провалился не в яму.

Он провалился во время.

В тот самый сорок первый, который они шесть лет поднимали из этой земли по косточкам. Под Вязьму. В «котёл». В октябрь сорок первого — туда, где четыре армии уже в кольце и где большинство людей вокруг, по всем учебникам, которые Корнев читал, не доживёт до зимы.

Он стоял в собственном музее под открытым небом — только экспонаты были живые. Пока живые.

— Браток… — прошептал мальчишка Гриша, цепляясь за его рукав. — А правда наши Москву не отдадут? Политрук говорил…

Корнев посмотрел на него сверху. На белое лицо, на матерчатую звезду, на восемнадцать лет, которым по всем законам, которые он знал, оставалось очень, очень немного.

И впервые в жизни сказал умирающему чистую правду, которую знал наверняка.

— Не отдадут, — сказал он. — Слышишь, Гриша? Точно тебе говорю. Не отдадут немцу Москву. В декабре погоним назад. Я знаю.

Мальчишка улыбнулся и закрыл глаза. Корнев испугался, схватил за запястье — нет, пульс есть, частит, но есть; просто провалился в забытьё.

Надо было думать. Быстро. Холодно. Как над тяжёлым в приёмном, когда времени нет, а решение нужно сейчас.

Факты. Он в окружении, в октябре сорок первого. У него на руках раненый, которого надо донести до медиков, иначе умрёт. У него — голова, набитая знанием на восемьдесят лет вперёд, две рабочие руки и трёхлинейка с пятью патронами в магазине (он проверил, не думая, отжав затвор, — четыре в магазине, один в стволе). Вокруг — немцы, свои, хаос и смерть.

И у него нет ни документов, ни легенды, ни малейшего понятия, как объяснить кому бы то ни было, кто он и откуда взялся посреди поля в горных ботинках, мембранных штанах и флисовой кофте под дождевиком с молнией.

— Ладно, — сказал он себе, как говорил всегда, берясь за безнадёжного. — По одной проблеме за раз. Сначала довезти Гришу.

Он не успел.

Сзади, очень близко, хрустнул мокрый валежник. И ещё. Шаги — несколько человек, грамотно, вразнобой, охватом. Корнев начал оборачиваться, опуская руку к винтовке, — и понял, что опоздал на полсекунды, и что эти полсекунды могли стоить ему жизни.

— Не балуй, — сказал тихий, очень нехороший голос за спиной. Металлически лязгнул затвор. — Ствол брось. Брось, кому сказал. И руки покажь.

Корнев медленно разжал пальцы. Трёхлинейка мягко легла в грязь. Он поднял пустые ладони — перепачканные чужой кровью, ладонями вперёд — и обернулся.

В трёх шагах стоял человек в шинели и каске, и дуло винтовки смотрело Корневу точно в переносицу. За ним — ещё двое. Скуластое лицо, рыжая щетина, белёсые от трёх бессонных суток глаза. И в этих глазах не было ни капли сомнения насчёт того, что делать с чужаком в чудно́й одежде, взявшимся ниоткуда посреди немецкого окружения.