— Время держи, — бросил он веснушчатому Жукову, не оборачиваясь. — Запомни: сейчас. Через полтора часа ослабить, не то ногу потеряет. Скажешь — «жгут в шестнадцать с чем-то там». Понял? Это важнее, чем меня стеречь.

Жуков растерянно глянул на командира.

Кочергин под руками Корнева задышал ровнее. Серость сползала с лица, возвращался цвет. Минуту назад он умирал — теперь жил. И это видели все.

Скуластый смотрел молча, и в белёсых глазах что-то поменялось — не доверие ещё, но трезвый расчёт человека, который умеет считать. Он опустил винтовку.

— Андрей Петрович, — сказал он темнолицему политруку, не сводя глаз с Корнева. — Глянь, как вяжет. Я фельдшеров навидался — так не вяжут.

— Так не вяжут, — тихо подтвердил политрук.

— Звать как, говоришь? — спросил скуластый.

— Корнев. Максим Андреевич.

— Гордеев. Степан Игнатьич. Старшина. — Он не протянул руки. — Веришь, доктор, нет — а пойдёшь ты с нами. Лекаря у нас нету, а раненых — вон. — Он кивнул на Кочергина, на стонущего в промоине Гришу. — Но запомни накрепко. — Гордеев придвинул скуластое лицо вплотную, и от него пахло потом, землёй и порохом. — Дёрнешься, побежишь, чужого приведёшь — положу сам, лично, без разговора. И обмундирование своё чёртово прикрой чем-нибудь, в глаза бьёт. Ясно?

— Ясно.

— Тогда подымай мальчишку. Уходить надо. — Гордеев выпрямился, повёл стволом на запад, туда, где дымило и размеренно бухало. — Тут через час немец будет. Мы, доктор, в мешке. В аккурат в самой серёдке.

Корнев это слово знал. Знал лучше них всех.

— Жерди есть? — спросил он, расстёгивая дождевик: снять, разорвать на полосы, прикрутить к двум жердям — выйдут носилки. — Гришу на руках не дотащим, растрясём, кишку порвём. Сделаем волокушу. Две минуты.

Гордеев глянул на него ещё раз — долгим, оценивающим взглядом охотника, прикидывающего, что за зверь ему попался, — и коротко кивнул веснушчатому:

— Жуков. Жерди.

* * *

Их было одиннадцать.

Корнев пересчитал, пока они уходили лесом от мёртвого поля, унося Гришу на волокуше, а Кочергина — под руки. Одиннадцать человек: всё, что осталось от роты, а до того, может, и от батальона.

Командовал старшина Гордеев. По нему было видно — сибиряк, охотник: он шёл там, где другие вязли, останавливался там, где другие ломились, и читал лес, как открытую страницу. Политрук — Зимин, Андрей Петрович, бывший учитель из Калинина, тихий, темнолицый — держался рядом, и звезда на рукаве не давала ему в этом лесу ничего, кроме права идти первым туда, где страшнее.

И была среди них девушка.

Санинструктор. Лет девятнадцати. Гимнастёрка с чужого плеча, перетянутая ремнём, тяжёлая санитарная сумка через плечо — она не отдавала её никому. Светлые волосы коротко, неровно обрезаны под пилотку. Глаза — взрослые, слишком взрослые для девятнадцати.